Машина набрала скорость, какую только позволила ухабистая дорога. На дороге показался отец Агван. Шагал он быстро, постукивая палкой по булыжнику. Когда подъехала машина, он поднял сразу обе руки.

— Чего слоняешься, старый хрен? Сидел бы дома, — пробурчал водитель.

Однако Шаварш велел остановить машину. Отец Агван сел на заднее сиденье и недовольно забормотал:

— Чтоб тебе пусто было! Не мог, что ль, подальше остановиться? Чуть не задавил меня! Нет, не осталось в людях почтительности...

— Вот и делай после этого добро, — нахмурился водитель.

А Шаварш спросил:

— Куда направляешься, отец?

— Да так...

— Наверняка где-нибудь барана режут, он запах учуял.

— Сперва я доеду, а потом уж резать начнут, — ответил отец Агван.

— А баран-то жирный?

Отец Агван взглянул на Шаварша, глаза его на миг загорелись и тут же угасли.

— Да не слишком...

Водитель, недовольный новым пассажиром, поинтересовался:

— Где тебя высаживать, святой отец?

— Я в Салли еду, сынок, — льстиво ответил отец Агван, опасаясь, что его высадят из машины раньше времени.

— А мы в Егегис едем.

— Мне в Кешкенде сказали, что вы в Караглух отправляетесь.

— Туда позже поедем.

— Тогда ссадите меня в Шатине, оттуда пешком доберусь.

Егегис располагался справа от развалин старинного города на берегу одноименной речки, притока Арпы. Речка брала начало от сорока родников. С двух сторон село окружали горы. Справа на вершине горы по сей день сохранились высокие крепостные стены сюникского князя Смбата. Тут вступили в бой остатки армянской конницы, дошедшей из Аварайра до Вайоц дзора и ищущей защиты в горах. В мирное же время крепость привлекала экскурсантов. В годы коллективизации крепость наводила на крестьян ужас. Поговаривали, что там бандитское логово, хотя никто туда не поднимался и бандитов там не видел. Просто уж очень подходящим для укрытия местом она была.

Тени как только не изламывались в горах, какие только формы не принимали. Взлетела птаха с общипанным хвостом — либо мальчишки-озорники ее когда-то поймали, либо побывала она в когтях у дикой кошки.

Пчела подлетела, будто принюхиваясь, к завязи цветка шиповника и потом улетела, выискивая расцветшую фиалку. Пичужка прощебетала в ответ на подобный щебет. Каждое существо искало в мире свое соответствие. Камень скатится, и тот об камень стукнется, будто найдя его. Звезда приблизилась к звезде, росток возле ростка проклюнулся. Вдали от леса умерло дерево. Небо глоток воды морской выпило, воспарилась она вверх, чтобы после дождем опять в море вернуться.

Снова весна. Меж скал пробился родничок. Жаба первая воду на вкус попробовала. Возле скалы цветок распустился, змея первая его понюхала. Когда даст плоды дикая груша, лучшие из них медведь сожрет.

Стоит весна-малышка, попивает себе солнышко. И еще походит она на девчонку в цветастом сарафане, в котором солнечные лучи запутались. Для всего сущего на белом свете зажглось светило.

Шаварш разглядел весну в зазеленевших горах. А слышал безмолвие — горное, прохладное. Близ дороги были полуразвалившиеся дома, и безмолвие казалось окаменевшим шумом, окаменевшими голосами. Сердце у него дрогнуло.

— Мы здесь выстроим новые города, подымутся заводы. Что там ни говорите, а нам еще шагать и шагать. Так ведь, отец Агван?

Отец Агван хорошо знал Шаварша, потому и не вышел в Шатине. Доехали до Егегиса. Выходя, Шаварш велел шоферу подбросить старика до Салли. Шофер недовольно повиновался и повел машину по узкой дороге, вздымая за собой тучи пыли.

Шаварша тут же окружила толпа крестьян. Один парень, с револьвером на боку, всячески старался произвести впечатление делового человека. Подошел к Шаваршу, протянул руку:

— Я секретарь комсомола. Зовут меня Марклен.

— Как то есть Марклен? — удивился Шаварш.

Этим новым именем одарила новорожденных Октябрьская революция. Однако возраст комсомольского вожака заставлял усомниться в том, что его родители осмелились так назвать сына в годы реакции, — ведь это сочетание имен двух вождей пролетариата: Маркса и Ленина.

Секретарь самодовольно улыбнулся:

— Меня звали Гарник, я сам себе имя сменил.

Шаварш попросил собрать в конторе коммунистов и комсомольцев. Собрали.

Когда Шаварш вошел в контору, она была битком набита людьми, многие стояли. Секретарь комсомола подошел к мужчине средних лет и движением руки дал ему понять, чтобы тот встал. Поправил кобуру и уселся напротив Шаварша. Это не ускользнуло от взгляда председателя исполкома.

— Как идут комсомольские дела? — спросил он.

— Хорошо, — оживился секретарь. — Собрания проводим, обсуждаем важные вопросы. Вчера на собрании окончательно выяснили, кого следует объявлять кулаком.

Шаварш сощурился:

— И кого же?

— Тех крестьян, у которых больше двадцати кур.

— А если у кого-нибудь двадцать одна курица и ни одной коровы, что ж, он тоже кулак?

— Конечно. Ведь это развитие частного сектора.

«Развитие частного сектора...» — мысленно повторил Шаварш.

— И сколько вы таких частных секторов выявили?

— Две семьи. Этой ночью мы их раскулачили.

— А как поступили с людьми?

— Решением комсомольского собрания они лишены права голоса. Председатель сельсовета, который связан родственными узами с кулаками, помешал довести дело до конца. На рассвете кулаки сбежали из села. На сегодняшнем комсомольском собрании мы поставим вопрос об исключении из партии председателя сельсовета.

Председатель сельсовета слушал этот разговор. Ему было уже под пятьдесят — с серебром в волосах, худощавый, грустный.

— Да это же самоуправство! — испуганно воскликнул он. — Двадцать первая даже не курица вовсе, а худущий цыпленок!

Секретарь комсомола, взглянув на него, покраснел от злости:

— А когда эти сволочи во время раскулачивания принялись советскую власть ругать? Вы попустительствовали им бежать в горы! Вам еще отвечать придется за усиление бандитизма!

— Я с бандитами никак не связан, а вот чтоб эти люди власть ругали, этого я не слыхал.

— Не слыхал?.. Что кричал Шахгялдян, когда ребята в мешки кур упрятали? А? Кстати, чего только одна фамилия стоит — Шах-гял-дян. Ну, «гял» — это слово турецкое, интернационализм соблюден. А что значит «шах»? Сама фамилия утверждает, что под флагом интернационализма скрывается классовый враг!

— Еще какие вопросы вы обсуждаете? — вконец помрачнев, спросил Шаварш.

— Решаем, как покончить с бандитами.

— Насущный вопрос. И как же?

— Потребовать, чтобы бандиты сложили оружие!

— А если они не подчинятся?

— Должны подчиниться.

Шаварш повернулся к председателю сельсовета:

— А вы, партячейка, чем заняты?

— Да этот парень не дает нам дух перевести. Стоит задумать какое-нибудь дело, он тебе тут же десять возражений. Начинаешь ему растолковывать, объявляет тебя «контрой».

— Слышите, товарищи? — обратился Шаварш к собравшимся. — Комсомольская организация, не считаясь с партячейкой, выносит решение считать кулаком владельца двадцати одной курицы. Комсомольская организация может вынести приказ об аресте, может держать в страхе сельсовет, может обсуждать вопрос члена партии. Кто теперь может вернуть назад те две семьи, что бежали ночью в горы, к бандитам? Вы, уважаемый, — ткнул он пальцем в комсомольского секретаря, — взяли имя Маркса и Ленина, а на деле вы враг их идей. У вас в ваши годы качества профессионального авантюриста. Советская власть не карает людей за имущество. У одного может быть четыре гектара земли, но это еще не кулак, а у другого ничего не будет, но он кулак. Надо души кулацкие раскулачивать! Несколько дней назад тот же молодой человек объявил кулаком скромного учителя, который имел неосторожность приобрести в городе граммофон и керосинку. Это, мягко говоря, разбой средь бела дня. Для кого же мы тогда производили граммофоны и керосинки?

Комсомольский секретарь, взволнованный, красный, с выкаченными в страхе глазами, вскочил: