Он вспомнил ночь, полыхавшую машину. Вскрикнул. Это был крик боли, застрявший в горле. Голова снялась с метлы, поднимая за собой солидное тело. Приблизилась к Шаваршу:

— Рана болит?

Но Шаварш не мог повернуть головы. Только чувствовал, что человек стоит с ним рядом. Человек подошел с другой стороны, и Шаварш его увидел. В руках винтовка. Смотрит печально. Шаварш даже запах почувствовал — овечий: когда-то пастухи загоняли в пещеру овец. Снизу доносился шум реки.

— Где мы? — спросил Шаварш.

Тог только рукой махнул:

— Разве не все равно, где помираешь. После смерти пусть хоть в море кинут.

Шаварш постарался получше оглядеть пещеру. Напротив, в нескольких метрах от него, к стене было приставлено в ряд около пятидесяти винтовок различных систем. Кто-то постирал белье и повесил его сушиться на штыке.

Из ущелья донеслись голоса. Из-за кустов полыни показалось несколько голов, а потом уж и фигуры. Обветренные, загорелые, обросшие лица, в разной одежде, с разным оружием. В глазах дикий, кошачий блеск, которым их одарило новое ремесло. Своим европейским костюмом выделялся среди них сын Сого — Мурад. Тридцатилетний, неженатый. У него никого из родни на свете не было, кроме отца. Мог стрелять куда угодно, уверенный, что в родню не попадет. К его прежней заносчивости Тавриз добавил форс и легкомыслие. При виде Шаварша он коротким жестом достал маузер, стволом сдвинул на затылок каракулевую папаху, потом сунул его назад в кобуру и подошел:

— Гутен так, мусье, проснулся? — скривился он. — Советская власть должна мне немножко золота. Ты его не прихватил с собой?

— Нет, — усмехнулся Шаварш, — не нашлось верблюдов и мулов.

— Пардон, сказали бы мне, я бы выслал несколько вагонов. — Сел рядом, выдернул у Шаварша несколько волос. — С пса хоть шерсти клок... — Взял двумя пальцами, подул. — Фьюить! Улетели в Индию, на радость тамошним девицам.

— Щенок! — с отвращением бросил Шаварш.

— Пардон, мы развлекаемся, — усмехнулся сын Сого и принялся расстегивать пуговицы на подштанниках Шаварша.

Шаварша прошиб пот, в глазах потемнело. Хотел было приподняться, но от нестерпимой боли голова его упала, глаза закрылись.

— О! — воскликнул сын Сого, уже завершивший свое дело. — Подходящий товар для Индии!

Эта распущенность никому не пришлась по душе. Подошел пожилой крестьянин и, хмуря брови, сказал:

— Господин, наш народ знает, что такое честь и совесть. Убей, но измываться мы тебе не дадим.

Сын Сого вскочил, хлопнул его по голове, оттолкнул в сторону и плаксиво воскликнул:

— Ты кривишь душой! Пообещают тебе прощение, ты меня и продашь! Отец мой этого не понимает. Что смотришь?.. Уже жалеешь, что с нами, по назад ходу нет — Чека прихлопнет! У тебя что отняли, а? А меня ограбили! Тоннами всего забирали!..

Крестьянин, делая вид, что не слушает его, склонился над Шаваршем, застегнул его подштанники, взял его руку в свои ладони, разжал ему кулак. Шаварш пришел в сознание.

— Турецкое отродье! — бросил он в лицо Мураду.

В пещеру вошло человек восемь. Впереди — Сого, высокий, хмурый, в черной чухе на желтой суконной подкладке, словно для того, чтоб выделяться из толпы, — в одеянии лучших своих дней. В этом облачении Сого ощущал себя хозяином, движения были раскованными, поступь гордой. За ним следовал Левон — за поясом два револьвера, на плече винтовка. Четверо крестьян тащили две освежеванные бараньи туши. При виде Шаварша Сого остановился. Мохнатые брови этого мрачного великана заставляли трепетать кого угодно. Он встал над Шаваршем, взглянул на него сверху.

Левон и Шаварш встретились глазами — взглянули друг на друга не мигая, и Левон не отвел взора. Шаваршу вдруг вспомнились причитания старухи, крик жены Левона, вид груды зарезанных животных. И Шаварш ужаснулся: друг стал врагом!

«Нс смей стрелять в Левона...». И губы скривились в насмешке.

Левон прошел мимо него. И слуха Шаварша достигло его глубокое, животное дыхание.

Сого обратился к крестьянам:

— Овец в ущелье, разожгите костер! Тут чтоб никого не было! Вон!..

Крестьяне нехотя повиновались. Мурад остался сидеть.

Сого был самым влиятельным лицом в банде — атаманом. К советской власти его ничто не тянуло. Он за банду думал, он принимал решения. Большие надежды связывал он — через сына — с английской разведкой в Тавризе. Был убежден, что сын перейдет границу с большим количеством людей, оружия, обмундирования. Сого лелеял надежду увидеть танки и гранаты. Но Мурад принес с собой одни лишь обещания да пятьдесят английских винтовок, которые с великим трудом удалось перетащить через границу. С ним явилось всего десятка два авантюристов. Это были бежавшие в двадцать первом году в Персию дашнаки, которые конечно же после февральской заварухи не могли рассчитывать на прощение. Английская разведка в Тавризе уверила их, что в Армении началась гражданская война и Ереван не сегодня завтра будет взят. Ну, они и поспешили к месту событий, чтобы вернуть былую славу своих маузеров. Но в Армении их ожидало разочарование. Несколько сот Сого в горах, рассеянных там и сям и занятых разбоем, — вот и все. А путь назад был отрезан. Англичане пообещали им войти в Армению в том случае, если часть Армении будет уже дашнаками занята и создано новое правительство. А Сого нужно было, чтобы англичане сами захватили Армению и сказали ему: пожалуйста, Кешкенд ваш. Сын его уже потерял уверенность в этом. И стал Сого атаманом. Надежда на возвращение назад с помощью Шаварша тут же исчезла, как только Сого встретился глазами с его хмурым взглядом. Нет, Сого не собирался махать рукой на утерянное богатство. У него с советской властью свои счеты. Он порядком поистратился и на сына, а что взамен? Не стал тот пока торговцем. Это тоже, думал кулак Сого, должок советской власти.

Вторым значительным лицом в банде был Левон. Его дерзкий, вспыльчивый нрав хорошо знаком Сого с двадцатого года, когда они были смертными врагами. Теперь Сого с Левоном очень считался — ни одного решения без него не примет, нужный человек Левон.

— Левон, давай поглядим — ежели даст он нам такую бумагу, хорошо, а нет, так заколю кинжалом.

Сого решительно подошел к раненому. Ножны так ладно прилегали к чухе, словно являлись неотделимой частью его тела.

Левон тоже приблизился к Шаваршу. Лицо его очень изменилось — сделалось мрачным, а глаза приобрели дикое выражение. Левон сел возле Шаварша, а Сого напротив, сурово откинул полы чухи, уперся ладонями в колени и, глядя прямо в глаза Шаваршу, с издевкой произнес:

— Узнали, что ты за нами едешь. Видим, твой конь прихрамывает, решили навстречу поехать. Говори, по какому ты к нам делу?

Шаварш не ответил.

— Ну говори, красный дьявол. Ах, не собрание! Это там у тебя язык скачет, как взбесившийся бык. Может, отец твой отару овец пригнал, мне подарил? Отец твой мне землю дал? Отец твой наполнил мой амбар отборным зерном? Сколько вы у меня всего забрали, а? Куда унесли? И что мне за все это заплатили? Думали, я у вас в ногах валяться стану? Нет, долг платежом красен, ждите от меня подарки!

Усы Сого подскакивали при каждом слове. Так что не надо было и в глаза ему смотреть, чтоб увидеть степень его ярости. Шаварш смотрел на его усы и думал: «Есть ли такая сила, которая растолковала бы этому гаду наши идеи? Ведь у него животная страсть к собственности!» И сам еще глубже понял, что такое классовый враг. Вот он — ненасытный, кровожадный. Да, в теперешнем его, Шаварша, беспомощном положении нужны сверхчеловеческие усилия для того, чтобы сохранить свое достоинство. Шаварш испытывал боль, муки, догадывался о предстоящих пытках, только покорности этому, смирения в нем не было. А покорность так искал Левон в его глазах.