Уже стемнело, а Сого все не двигался. Даже скот в хлев не загнал — оставил это жене. Сидя в комнате, он размышлял: «Каждый год обкладывают меня налогами, тянут мое добро. Сегодня им пятьдесят коров подавай, а завтра двести. Зерно им давай, деньги им давай... Да почему?»
И дом заполнился голосами, донесшимися из Тавриза в Кешкенд: «Не давай!.. Не давай!..» Он потрогал кинжал. «Будь я не один... Хоть пяток нас был бы, десяток... армия... Ах, Мурад...»
Перед мысленным взором Сого прошли те, кого он прикончил бы первыми. Сого машинально крутанул кинжал и взвесил его на ладони.
Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показалась его старуха в потертом фартуке, с лампой в руках.
— Послушай, я ведь уже стара, как мне с такой работой поспевать?
— Коров подоила? — сурово прервал ее Сого.
— Подоила.
— Овец в хлев загнала?
— Загнала.
— Дай мне лампу, а сама иди спи.
В старухе шевельнулось недоброе предчувствие. Она с ужасом глядела в глаза Сого, полные сдерживаемой ярости.
— Что я тебе велел?
Старуха растерянно дошла до двери, приостановилась.
— Иди!
Она пошла.
А немного погодя вышел в ту же дверь и Сого. Сердце его бешено колотилось. Он в своем собственном доме двигался, как вор. Будто вот-вот повыскакивают из темных углов люди и с криком на него навалятся. Он быстро вошел в хлев, замкнул дверь. Коровы, привязанные по две возле яслей, жевали сено, равнодушные к Сого и ко всему прочему на свете. А в другой стороне просторного хлева, за дощатыми воротами, лежали овцы. Сого встал посреди хлева, пристально оглядел коров, повернулся, посмотрел на овец. Глядел Сого на свое добро, будто на самого себя.
«Эх, началась бы война...» И так ему сделалось приятно от этой мысли, будто выпил он стакан шербета.
Вспомнил, как совсем недавно шла война, страшная война. Чего только не делал Сого — деньги тратил, хлеб раздавал гарнизону Кешкенда, людей вооружал, но голытьба все-таки победила, установила свою власть. Теперь у них земля, дом за домом растет, и все эти дома у дома Сого солнце отнимают. Множатся их стада, и стада эти затопчут стадо Сого. Орут: «Равенство!» — и тащат свое добро в общий котел.
«Ничегошеньки им не дам — ни цыпленка, ни теленка, ни козленка».
Сого казалось, что, если он своим добром не поделится, колхоз погибнет. Своя рубашка ближе к телу — над своим-то дрожишь, чтоб не пропало, не то что над общим...
«Мне не достанется, так и вам не достанется...»
Он вошел в овчарню. Схватил первого попавшегося барана за ноги, поднял его, грохнул спиной оземь и зарезал. С тем же остервенением он повалил второго, третьего, десятого... И ринулся к коровам. По хлеву поплыл запах крови. Коровы замычали, забеспокоились, затрясли головами, пытались разорвать веревки, которыми были привязаны к яслям. Но Сого ничего не видел, ничего не слышал. В ушах стоял звон, руки тряслись. Казалось, он ворвался в чужой хлев и, за что-то мстя хозяину, принялся резать скот, опасаясь, что вот-вот сюда ворвутся люди, застигнут его на месте преступления и учинят расправу.
Вдруг словно очнулся, взглянул на свои жертвы и в ужасе отбросил кинжал. В этот миг угасла, безвозвратно исчезла его энергия, сила. Он сразу обмяк, постарел.
Неверным шагом попятился назад, не отрывая глаз от зарезанного скота. Вышел во двор и быстро запер дверь. А потом еще долго стоял перед хлевом, пытаясь осмыслить, что же такое он сделал. Ему хотелось открыть дверь, будто забыл он там нечто очень дорогое, и вместе с тем было страшно.
Уже светало. Мутно прорисовывались очертания дома. Сого вошел в спальню, разбудил жену:
— Жена! Проснись! Дом мой рухнул. Я коров и овец своих зарезал!..
И плечи его заходили ходуном в рыданиях.
Потом он открыл сундук, достал шкатулку, вынул из нее шкатулочку поменьше, отсыпал в нагрудный карман немного золотых монет, пошел зарыл шкатулку в сарае и вернулся в дом.
Старуха сидела на тахте окаменевшая.
— Я закопал шкатулку в сарае, в правом углу. Сверху навозом завалил. Ежели со мной что случится, Мураду место укажешь.
Старуха подняла голову. Сого взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.
— Я тебя много обижал. Ты мне и женой была, и матерью, и сестрой, и светлые, и темные дни со мной делила.
— Хочешь оставить меня?..
— Жди... Жди, покуда не ворочусь. Я и Мурада с собой приведу.
И ушел. Возле двери обернулся, поглядел. У старухи в два ручья сбегали по морщинам слезы.
— Ну, я пошел...
Старуха не проронила ни слова.
— Храни, господи, мой очаг...
Старуха не пошевелилась, не встала. Не проводила его в путь — окаменела.
Старик всю ночь глаз не сомкнул: слухи о бандитах были все тревожнее, а Шаварш поехал по селам, в нет как нет его.
Старику мерещились темные дороги. В пещерах прячутся вооруженные разбойники.
«Сого ушел в горы, теперь кровь польется...»
В висках топот копыт, тело зябнет и страдает от какой-то тупой боли.
«Хоть бы кто-нибудь заглянул ко мне, что ли...»
Он уже третий месяц был прикован к постели. Пилил во дворе дрова, и вдруг ему как стрельнет в поясницу — вытянулся, будто аршин проглотил, и закричал от боли. Его на руках в дом внесли, и с тех пор он с постели не вставал: паралич разбил.
«Сого ушел в горы...»
Конский топот продолжал стучать в виске. Возле него сидела добрая девушка с волосами цвета спелой пшеницы. Не девушка — огонь. В Кешкенде злословили: мол, она ради Шаварша старика выхаживает. А он это мимо ушей пропускал.
— Я читаю, вы слушаете? «Был высокий столб, а на нем гнездо. Там жили два аиста. Мать-аистиха перевязала травинками лапки птенцам, чтоб те не вывалились из гнезда. А они крылышками хлопают, готовятся к полету...»
— Много тех, что в горы ушли?
— Я только про Сого знаю.
— Раз Сого в горы ушел, значит, будет кровь литься.
Молния на мгновение озарила комнату. Загремел гром. Небо извещало о наступлении весны.
— Вы верите сказке про золотой город?
— Верю. Верю в то, что фасоль будет с орех, а ячмень с шиповник. Люди сочинили, чтобы достичь этого...
Кто-то кашлянул в коридоре. Потом в комнату вошел человек в синей шинели. Девушка растерялась:
— Пап, ты?..
Отец искоса взглянул на нее, снял мокрую шапку, отряхнул ее.
— Хороший хозяин собаку в такую погоду не выгонит...
— Какие новости, Симон?
— Пастухи отказываются в горы идти, хотя им дали оружие, а твой сын храбрец из храбрецов.
— Он никогда своей храбростью не хвастался, — сказала девушка.
— Что ты отцу перечишь? А еще учительница! Забываешь, что образование-то я тебе дал. Не корю за то, что сюда ходишь, но ведь и мать твоя хворает...
Девушка поставила лампу возле старика, на табурет — чтоб он мог до нее дотянуться.
Дочь ушла. Отец почувствовал неловкость.
— Назик моя — сердечная девушка, заботливая. Но ведь сплетников полно — судачат. Вот и приходится ей выговаривать...
— А ты не верь болтовне.
— Хочешь верь, хочешь не верь, а людям рот не заткнешь. Дочку замуж никто не возьмет.
— Замолчи. Сам ведь знаешь, что они любят друг друга.
— Так это у каждого первая любовь — соседская девушка. Сейчас еще милуются, а там, глядишь, и поссорились. Вам-то что — у вас сын председатель исполкома. Скажете ему — другой, что ли, не найдешь? А у нас-то не так...
— Это правда, что в комсомольца Назара стреляли? — перевел старик разговор на другую тему.
— Правда. Его недавно с гор в село перенесли... Он церковь разрушил. Я хоть и неверующий, но церкви рушить не дело...
«Назара убили... Террор начинается...»
Симон ушел. Старик долго думал о Назик, Симоне, комсомольце Назаре и о разрушенной церкви. Нет, не за церковь бандиты с ним расправились — Назар был одним из активистов колхозного движения.
Дверь вдруг с таким стуком распахнулась, что старик вздрогнул. Ему почудилось, что рухнули разом все окрестные скалы, а люди, прятавшиеся в пещерах, с криком, шумом принялись спасаться.
