Прогулку за околицу села он предпринимал каждую неделю. Потом его можно было увидеть у подножия горы, возле полей бывших батраков. Придирчиво вглядывался, как вспахана земля, чем засеяна. Мысленно подсчитывал урожай и мрачно шел назад. Проходя мимо четырех новехоньких домов, останавливался, опершись на палку, и все смотрел, смотрел. У него сердце обрывалось, когда видел, что в колхозном стаде прибавилось коров или овец. Стало быть, еще одна-две семьи в колхоз подались. Бессловесные твари, скотина казалась ему повинной в том, что собственное его хозяйство рушится.

«Почему скот не собьется с пути, не станет добычей волков? Почему не затянет его трясина? — исходил ядом Сого. — Почему коршуны не летают над этими домами?..»

Представлял, как проклятья его сбываются: с грохотом рушатся дома, с диким мычанием дохнут коровы, раздается предсмертное блеянье овец, в воздухе реют пух и перья — гибнут куры. Все — женщины, мужчины, стар и мал — в панике, все рыдают, оплакивают свою участь.

В такие минуты Сого ликовал. Он опять чувствовал себя хозяином, богачом, с полей которого доносится унылый оровел[18] батраков.

А потом мираж рассеивался.

Сого осознавал, что проклятия его бессильны. Без конца проклинает, а колхозные поля зеленеют себе. Оружие необходимо, оружие!

«Ах, Мурад...»

Вот-вот придет весна. На пастбищах пока скудно, голодно. Не наесться там скоту, его в хлеву подкармливают. В горах снег, в теснинах — бестравье.

Сого быстро шагал к магазину. Увидал фундамент возле новых домов. Стало быть, еще одни дом вырастет. Сого постоял, посмотрел, проворчал себе под нос: «Хотел, чтоб прежние рухнули, а они новый строят?»

Показался Шаварш, председатель исполкома, — высокий, горбоносый, в солдатской шинели, на голове буденовка, на боку револьвер. Возле него шел, что-то доказывая, усач, тоже высокий, крепкого сложения, было ему, видно, уже под сорок.

— Не дам, и все, — говорил усач, — даже ягненка не дам. Весь скот зарежу...

— Дашь, — спокойно ответствовал Шаварш, — никуда не денешься. А не то раскулачим.

— Меня?

— Тебя.

— Да вы ко мне в дом войдите, взгляните...

«Это Левон, — узнал усача Сого, — партизан Левон... — Воздел руки к небу. — Есть ты, боже, есть! У них промеж собой дрязги. Пусть перегрызутся...»

Стемнело. Комаров тьма-тьмущая. Мисак, хлопнув себя по загривку, бежит к дому:

— Хозяин, раскулачивают!

Сого рассматривал обручи на бочке. Встряхнулся:

— Что ты мелешь?.. Кто кулак? Кого раскулачивают?

— Тсс! Услышат.

А Сого уже вскипел. Двинул бочку ногой так, что она покатилась. Заорал:

— Да говори же толком!

— Хозяин, только чтоб не знали, что я тебе это сообщил... Быстро прячь все, что имеешь. Из Эривани человек приехал, заседают, решают, кого кулаком объявить. Давай я часть твоего добра у себя спрячу. Мне за это ничего не надо, хозяин дорогой, только долг мой покрой. А добро свое, как только скажешь, я тебе верну.

— Ха-ха! Мисак Сого выручать вздумал! Ступай восвояси. Нету у меня добра...

Сого всю ночь не смыкал глаз. Припомнил все свое имущество, что, когда и почем оно куплено. Даже пустые бочки не забыл, утварь и... хлеб. У Сого еще амбар полон зерна.

А утром его вызвали в исполком. Он нарочно оделся победнее: в ветхую чуху, трехи, которые сроду не носил. Председатель предложил ему сесть. Он остался стоять.

— Вызвали... Зачем?

— Сого, продай лишнее зерно государству.

«Стало быть, государству туго...»

— А у меня ни зернышка нет.

— Есть.

— Бог свидетель. — Достал из нагрудного кармана бумагу, положил на стол председателю: — Откуда быть хлебу при таких налогах? Вон сколько отдал и еще столько же должен. Откуда взять? Уменьшили б налоги...

— Налоги не я назначаю.

— В твоей власти — захочешь, уменьшишь.

— Налог утвержден в соответствии с имуществом. Не отдашь, мы тебя раскулачим...

«Стало быть, и налог плати, и остальное зерно за копейки отдавай, чтоб они жрали да меня хаяли. Не дам! Ни зернышка! Пусть друг друга жрут».

Ему навстречу шел отец Агван. Одно время он был священником, имел приход. Потом стал дьяконом. От тех дней сохранилась у него черная ряса — ей, казалось, сносу нет. Отцу Агвану было уже около девяти десятков лет — мрачный старец, вспыльчивый. Он ленился на приветствие ответить, но ему не лень было пешим ходом добираться до кочевьев Абаны, чтоб раздобыть свежее масло и мацун. Если умирал кто-то из сельчан, он тут же появлялся на кладбище и с аппетитом поедал поминальное угощение. Женщины ахали: дети мрут, а отец Агван все живехонек. Никакие извивы судьбы, никакие случайности его не тронули. Люди судачили: «И не упадет ни разу, старый хрыч, ногу себе не сломает». Почтение к старикам, неистребимое у кешкендцев, отца Агвана не касалось. И он это знал, и все это знали. Чем больше его проклинали, тем здоровее он становился. Советскую власть отец Агван невзлюбил сразу, но скрывал это, мыслями своими ни с кем не делился.

Сого поздоровался, отец Агван кивнул в ответ.

— Не знаешь, Агван, кто в селе зерно продает?

— Не знаю.

— Узнай, скажи мне. Купить хочу. Вдвойне заплачу.

— На что тебе?

— Сожгу.

Отец Агван пристально посмотрел на Сого, словно пытаясь убедиться, не спятил ли тот. Потом, ни слова не сказав, собрался идти дальше.

— Постой, Агван, я тебе монету дам.

Отец Агван приостановился, взял монету.

— Я тебе и десять дам... И двадцать... И тридцать.

Возле дома у Сого имелись бурты. Он трудился весь лень, освобождая их от картофеля. А вечером пришел Мисак:

— Хозяин, в горах люди объявились.

— Плевать!

— Они из Тавриза.

Сого оставил работу:

— А что ж ко мне не зашли?

— Боятся, что схватят. Говорят: пусть хлеб уничтожит.

— Ну, это старо. А нового ничего не сказали?

— Нет, хозяин.

Теперь уж они вдвоем всю ночь вкалывали, засыпая зерно в бурты. Сверху зерно землей завалили. Поутру Мисак снова в горы отравился. Сого подметал двор, когда пришли двое из сельсовета.

— Сого, излишки зерна ты обязан продать государству.

— А что, государство с голоду помрет, ежели у Сого хлеба не будет?

— И без тебя выживет, но зерно ты все-таки продать обязан.

— Нету у меня ни грамма. Не верите — в амбар взгляните!

Работники сельсовета, ни слова больше не сказав, удалились. Сого горшок разбил вдребезги: от ворот поворот, и чтоб больше носу не казали!

Но сердце ему подсказывало: тихо ушли, да шумно вернутся.

В селах Араратской долины началось раскулачивание. Многих выслали неизвестно куда. В Кешкенде состоялось собрание, и говорили на нем только о продаже зерна государству Сого же чувствовал, что рано или поздно заговорят и о раскулачивании. И день этот настал.

— Рас-ку-ла-чивают!..

Первым в списке значился Сого.

Сого узнал об этом еще до того, как закончилось собрание. «Раз той ночью не пришли, на рассвете придут, чтоб застать скотину в хлеву, а хозяина дома».

Сого решительно пошел в сарай, прихватив с собой ржавый кинжал, точило, и долго там натачивал. Кинжал блестел все ярче. Коснешься лезвия — обожжет. Сого про себя порадовался.

Наточил кинжал, вытер его травой, небрежно отшвырнул точило, кинжал спрятал под чуху и вышел во двор. Послонялся вокруг дома, бесцельно поднялся на крышу, посмотрел на поля, на горы, спустился, вошел в дом, прошелся по всем комнатам, потом выглянул в амбар, поглядел на раскиданную там и сям утварь, паласы. Опять зашел в дом, в свою комнату, уселся на тахту, подложил под спину подушку и застыл.

Тут пришел Мисак.

— Новости с гор есть? — спросил его Сого.

— Нет, хозяин. Мне снова бумага пришла, долг требуют.

— Мисак, на рассвете будь за мостом, возле родника. Жди меня, я тебе двести рублей принесу. Ну иди.