— Верно говорит...
— Отпустите Вароса...
— Верните ему оружие...
Солдаты выкрикивали с мест. Овик воспользовался моментом.
— Товарищи, командование согласно с вами. Революционным воспитанием Вароса займется батальонный комиссар. Варос, забери свое оружие.
Варос встал, ни на кого не глядя, но все увидели, что он плачет.
Вторым судили Вохнушяна и сельского комиссара из Мартироса, в доме которого были обнаружены винтовки. Привели обоих четыре конвоира. На Вохнушяне от страха лица не было. Из бороды был вырван клок: по-видимому, кто-то из солдат успел отвести душу. Вохнушян умоляющими глазами повел по лицам собравшихся и, как бы напоровшись на стену равнодушия, отвел взгляд и опустил голову. Комиссар же держался спокойнее. Суд над ним был скор. Он заявил, что винтовки были получены им до прибытия карательного отряда Вохнушяна и он их упрятал, чтобы отвести кровопролитие. Среди солдат оказались свидетели, которые подтвердили, что так оно и было.
— Тебя оправдываем, но отпустить пока не можем, — сказал Овик.
— А я и не собираюсь уходить, — ответил сельский комиссар. — Дайте мне задание, может, я окажусь полезен вам?..
Дело Вохнушяна было долгим. Многие засвидетельствовали, сколько преступлений и убийств он совершил. Повели его к балке четверо солдат, и немного времени спустя грянул залп из четырех винтовок.
Всю ночь Япон не мог сомкнуть глаз. Бессонница была мучительной. Ради осуществления созревающих в голове планов он был готов пожертвовать всем. Лежал Япон в кабинете на диване. На маленьком столике рядом с ним постепенно пустел портсигар с английскими папиросами. Комната освещалась язычком пламени лампы, свисающей с потолка.
За последние месяцы Япон постоянно хандрил. По малейшему поводу орал на офицеров, оскорблял их. Выходил из себя особенно в тех случаях, когда люди приходили в штаб с жалобами. Офицеры шепотом сплетничали, будто Япон не ладит с женой, она доводит его своими просьбами о переезде в Ереван.
Неожиданная перемена в характере Япона имела совершенно иные причины. Никто так чутко не улавливал подоплеку политических событий, как он. Он прекрасно сознавал, что государство, созданное дашнакской партией, — крытая соломой хибара, которая займется от первой же искры, и красным ливнем смоется, унесется оставшаяся от нее горсть золы. Он был твердо убежден в одном — спасти Армению может лишь военная диктатура и в глубине души вынашивал мечту о диктаторском троне. Только военная диктатура — иной формы власти он не признавал, и во главе этой власти не представлял никого, кроме себя.
Магда, войдя в кабинет, подошла к мужу, погладила его, как котенка.
— Я не понимаю тебя, ты стал избегать меня. Если б ты знал, какие у меня дурные предчувствия! Сатеник день ото дня бледнеет, худеет. От комаров спасенья нет. А ты и вовсе забыл про нас. Задумывался ли ты о том, что будет с нами, если большевики захватят Кешкенд?..
Она не успела договорить, как в приемной раздались шаги.
— Вот тебе на! Какая дерзость! — воскликнула Магда. — Без разрешения входить в приемную. Это кто-то из твоих офицеров. Распустил ты их...
Она вышла из кабинета. Япон с облегчением вздохнул. За дверью раздался чей-то голос:
— Могу я видеть комиссара?
— Он в кабинете, — бросила Магда и удалилась.
Это был штабной писарь.
— Чего тебе? — не дав ему отрапортовать, спросил Япон.
— Ваше превосходительство, донесение от командира карательного отряда.
— Читай.
— «Я получил достоверные сведения, что партизанский отряд со всем боевым составом находится в направлении Елпин — Ринда. Спешу выявить и разгромить...»
Япон поморщился, подумал немного и сказал:
— Ладно, что еще?
— Правительственная телеграмма, ваше превосходительство.
— Читай.
— «Срочно отправить эскадрон в Гокчу для подавления революционных вспышек...»
Япон вскочил с места:
— Нам только этого не хватало...
О большевистских мятежниках Япон собирал подробные сведения. Спервоначалу он думал, что их действия — обычные волнения, с которыми могли бы запросто справиться карательные отряды. Забеспокоился он всерьез, когда волнения стали носить массовый характер. Он направлял солдат туда, где обнаруживались следы партизан. Но, случалось, значительная часть солдат назад не возвращалась или же возвращались понурые, заявив, что партизан нигде не обнаружили.
Самой тяжелой оказалась весть о расстреле Вохнушяна. Дошла она до него со значительным опозданием.
— Мерзавцы, перебили моих лучших людей. Я шкуру с них сдеру, брошу собакам... Жив еще Япон!.. Посмотрим, чья мать в черное облачится!
Он уже сомневался в способностях командира карательного отряда, собирался поднять роту, два пехотных взвода, лично ликвидировать мятежников, но...
Поздно вечером он созвал совещание в штабе. Присутствовали все гарнизонные офицеры. Круглое лицо Тачата лоснилось от одной ему понятной радости. Мурад, хмурый, свирепо поводил глазами по сторонам, точно бык, готовый к бою. Япон был бледен, но держался спокойно. Пока офицеры, скрипя стульями, рассаживались, он исподтишка всматривался в их лица, пытаясь определить, на кого можно положиться в минуту опасности. Шум улегся. Он почувствовал на себе выжидательные взгляды и встал.
— Господа, большевистская Россия своим непотребным примером совратила малые народы. Азербайджан охвачен красной лихорадкой. Зараза перекинулась на Армению. Вспыхивают бунты. Партизаны средь бела дня проникают в деревни. Безнаказанными они не останутся. Я рад, что должен воспользоваться случаем и представить к правительственным наградам группу отличившихся офицеров. Будут пересмотрены чины и повышены в звании несколько достойных офицеров.
Уж кому-кому, а кадровым офицерам с фронтовым опытом не нужно было разъяснять, что такое схватка с партизанами. Никто из них не спешил высказываться.
— Предлагаю эскадрону приступить к боевым действиям, — продолжал Япон, умолчав при этом о сути правительственного задания. — Мы должны обсудить кандидатуру командира эскадрона. Здесь требуется опытный офицер.
Мурад с удивлением посмотрел на комиссара и выкрикнул с места:
— Моя рота подчиняется только мне!
— Да, — подтвердил Япон. — Потому что пока командуешь ты. А когда назначу другого, рота будет выполнять его приказания.
Мурад встал.
— Ваше превосходительство... господа офицеры... Поручите мне подавление мятежа. Я докажу, что мои кавалеристы храбрецы... Все вы повидали войну. А ведь и я могу кое-что доказать...
Он был одержим чувством неутоленной мести. Момент был подходящим, чтобы разом рассчитаться за нанесенные ему Овиком, Левоном и Сагатом обиды. Он еще и прикинул, что нет ничего проще, чем таким путем добиться себе легкой славы и званий, к которым стремились все офицеры.
Чутье Япону подсказало, что в данном случае лучше полагаться на классовую ненависть Мурада к революционерам, чем на военный опыт, который вряд ли пригодится в беспорядочных столкновениях с партизанами. Но согласия своего сразу не дал, заставив Мурада чуть ли не со слезами в глазах упрашивать себя. Кадровые офицеры, дорожащие своей репутацией, с облегчением вздохнули, избавившись от унизительной опасности схваток со своими же соотечественниками. Несколько преувеличенно они поздравили Мурата с боевым заданием. Тот совершенно ошалел от радости и не переставал твердить, что расправа с мятежниками — дело чести дашнакского офицера.
Когда совещание кончилось, Япон велел Мураду остаться и лишь теперь известил, что следует ему собираться в Гокчу, пообещав, что сразу же по возвращении он отправит его против заклятых врагов. Они обговорили час выступления эскадрона, что было военной тайной. Япон при этом дал наспех несколько советов не нюхавшему пороха Мураду относительно тактики передвижения.
В мае тучи быстро наползают и окутывают горы. Между вершинами вспыхивают молнии, точно стегают бичом. Гром гремит с такой силой, что кажется, будто от гор сейчас останутся одни руины. Грозовые раскаты сотрясают скалы и ущелья. Содрогаются души людей и объятых ужасом животных. Под этот вселенский грохот занималось огнем одинокое дерево, и зеленые ветки его вспыхивали разом, как свечи.
