— Видит бог, муку я из Грузии привез. Это для моих родных, — молил лавочник.

Варос покосился на него и ничего не сказал. Из соседней комнаты вытащили еще шесть мешков муки.

Варос сел на стойку, подозвал лавочника и снова цапнул за бороду:

— Так ты говоришь, привез из Грузии?

— Да, дорогой...

— На телеге вез или на спине тащил?

— Вагоном, дорогой... ай-ай-ай!..

— А разве в Грузии нет властей? Или хлеб уже им не нужен? Ты ограбил военный склад, еще в прошлом году, под носом у Япона.

— Уноси, братец... Возьми муку себе, а меня отпусти.

— А разве в вашем селе нет голодающих людей, раз утаил ты муку до сегодняшнего дня? Стаканами продаешь... золото собираешь, душегуб?.. Сколько в твоем доме таких, как ты?

— Трое, дорогой, и все трое прожорливы.

Обыскали амбар. Обнаружили муку из местной пшеницы. Ее хватило бы на троих до нового урожая. Составили акт, лавочнику вручили копию. Солдаты стали навьючивать на лошадей конфискованное добро. Двое остались караулить лавочника, чтобы тот не вздумал поднять шум; остальные двинулись к дому деревенского священника.

Поднять с постели Тер-Саака оказалось делом нелегким. Не помог и громкий стук в дверь. Варос сквозь дверную щель заорал:

— Святой отец, проснись, я муку принес! Эй, святой отец, вставай!

Тер-Саак наконец подошел к двери.

— Что за мука в полночь? Кто ты, откуда взялся?

— Я из Кешкенда, святой отец. Уездный комиссар послал тебе пятьдесят пудов пшеницы, чтобы ты раздал пастве. Выйди, дай нам расписку, получи муку.

— Так бы и сказал, благословенный, — ответил поп и открыл дверь. Солдаты сразу же окружили его. Тер-Саак завопил от ужаса.

— Цыц! — прикрикнул на него Варос. — Зашумишь, душу выну из тебя.

Тер-Саак, едва один раз полиставший в жизни Новый и Ветхий заветы, был редким скрягой.

— Кто вы, что вам нужно? — пролепетал поп.

— Ангелы, — ответил Варос. — С манной небесной пришли к тебе. Пока я буду щипать твою бороденку, ты мне скажешь, куда дел муку, предназначенную сиротам.

Поп насупился:

— Это верно, муку мы собрали. В уезде нашлись люди, которые помогли нам. Но где видано, чтобы пожертвованное божьему храму было бы вытребовано обратно?

Варос схватил за поповскую бороду:

— Пожертвованное храму — храмово. Я спрашиваю про муку, пожертвованную сиротам.

— Муку сироты съели. Видит бог, съели.

— Утром следующего дня, как мука была получена, вы сирот через горы отправили в Вагаршапат. Что сделали с мукой?

— Знать не знаю... пусти бороду.

— Где утаили муку?

— В церкви.

— Пошли в церковь. — Варос перекрестился. — Иди вперед.

Тер-Саака повели в церковь. У церковной двери выяснилось, что ключа нет. Варос оставил попа под надзором солдат, а сам вернулся в поповский дом. Дверь еще была открыта, он вошел без стука. Попадья спала праведным сном. Варос разбудил ее.

— Сестрица, спишь и не снится тебе, что из Кешкенда фургон муки привезли. Батюшка просит ключи, чтобы сложить мешки в церкви. Давай поживее.

Попадья лишь сейчас заметила отсутствие супруга. Она поверила пришельцу, перекрестилась, благословила пославшего муку, поискала ключи, вручила их Варосу.

Церковные двери отперли. Встал Тер-Саак в дверях, воздел глаза к куполу и воскликнул со слезами в голосе:

— Господи, помоги слуге своему. Лиходеи хотят разграбить твое имущество. Да отсохнут их руки, отнимутся ноги, онемеют языки!

— Господи, этот церковник — порождение сатаны, — так же гневно воскликнул Варос. — Это у тебя пусть отсохнет язык, паскуда, а муку мы все равно заберем!

Солдаты, напуганные проклятиями попа, жались у двери, не решаясь войти. Варос вошел первым, лишь тогда солдаты последовали за ним. Через некоторое время под крики и проклятья святого отца они вынесли из церкви шесть мешков муки. Выходя из церкви, Варос обратил внимание на лакированные штиблеты на ногах попа. Он перевел глаза на свои видавшие виды трехи и глубоко вздохнул.

Солдаты тащили мешки, навьючивали на лошадей. Поп наблюдал за ними из дверей церкви. Варос подошел к нему:

— Башмаки тебе не жмут?

— Почему они должны жать, окаянный?

— Подари ты их мне с просветленным лицом, а?

Поп рассердился не на шутку:

— Сгинь, сатана... Тьфу!

— Да падут все твои проклятия тебе же на голову, — ответил Варос, еще раз с сожалением бросил взгляд на штиблеты, вздохнул и приказал: — А ну-ка скинь башмаки.

Поп сурово посмотрел на него:

— Разграбили храм, теперь и священника грабите? Получай... чтоб ты подавился, на!..

Варос взял ботинки в руки.

Солдатам стало неловко за него.

— Варос, не к лицу тебе, а?.. Верни башмаки, не то пожалуемся на тебя.

Помешкав малость, Варос швырнул штиблеты к ногам попа.

— Пошли... — сказал он солдатам.

Отряд Левона вызвал большой переполох в уезде. Он быстрым маршем прошел через несколько деревень. Спешно были организованы митинги, Левон сообщал народу о революционных переворотах, происшедших в Армении. Воспрянули духом крестьяне в дальних горных селениях, прослышав от редких заезжих из Кешкенда про творящиеся в мире дела. Из уст в уста, из дома в дом летела весть:

— Большевики идут...

Многие стали разносить слух, что Ереван уже в руках большевиков. Революционно настроенные массы воодушевились. Готовность разнести устои старого мира до основания была сильнее, чем это мог даже представить подпольный комитет.

Карательный отряд Япона ураганом носился с места на место. Донесения из деревень были противоречивыми. То давали знать, что мятежники в таком-то селе, и каратели тут же спешили туда. Несолоно хлебавши мчались совсем в другом направлении, получив опять ложный сигнал. В конце концов вожак карателей разослал агентов по уезду, а сам выбрал местом постоя деревню Арпа. Об этом стало сразу известно боевому отряду.

— Каков умник! Мы отправим туда десяток людей, чтобы он не заскучал, — со смехом сказал Овик.

После встречи с Шамилем Сагат успешно выполнил боевое задание. Оба отряда воссоединились, и число партизан дошло до двухсот восьмидесяти. К ним охотно присоединились те, кто укрывались от службы в дашнакских гарнизонах. Партизанская группа сформировалась в батальон, и командиром его был избран Овик. Сагат остался, как был, комиссаром, а Левон был назначен заместителем командира. Первым делом состоялось заседание трибунала.

Суд происходил на открытом воздухе.

По приказу Сагата батальон собрался на небольшой поляне. Солдаты устроились прямо на земле. Седла лошадей служили стульями, большой плоский камень — столом, за которым и устроились Овик, Сагат, Левон и два десятника. Суд вел Овик.

— Солдаты, — начал он, — любое нарушение революционной законности рассматривается как антинародный поступок. Мы должны беречь честь революционного батальона. Сегодня перед судом предстанет один из наших боевых товарищей, не скрываю, любимец батальона и мой хороший друг Варос. Он сделал попытку отнять у сельского попа башмаки. Об этом письменно пожаловался один из солдат.

Варос опустил голову. Кто-то выкрикнул с места:

— И напрасно не отобрал! Разве за это можно судить человека? Глядите, он ведь босой. Я против суда над ним...

Овик перебил его:

— Вароса я знаю и люблю, как никто из вас. Мы пережили с ним в подполье много тревожных дней. Но что получается? Сегодня нам приглянулись поповские башмаки, а завтра можем позариться на офицерские штаны. Мы мародеры или солдаты революции? Мы идем переделывать мир. Стоило ли кровь проливать, если мы должны заступить на место жуликов и демагогов?

Один из солдат попросил слова. Он встал, кашлянул, посмотрел на Вароса, который не поднимал головы, и сказал:

— Все мы знаем Вароса. Он служил в конюшне. Я своими глазами видел, как его измордовал Сого. Казалось, он больше не жилец. Но он выжил, чтобы бороться. Дел у него еще много впереди. А теперь посмотрим, кто такой тот поп: негодяй, который крал хлеб у сирот. Поступок Вароса несознательный. Я предлагаю разъяснить ему смысл революционной морали, революционного достоинства. Поставить на вид и ограничиться этим. Это уже серьезное наказание.