Островерхие горы Вайоц дзора местами до того выветрились, что порой на глазах они могли рухнуть, песчаной лавиной сползти в ущелья с адским грохотом.
В ненастье в Вайоц дзоре встретишь лишь редких путников. Отколовшиеся от скал обломки могут запросто подмять прохожих. После ливневых дождей люди выходят на дороги очищать их от каменных завалов.
Эскадрон Мурада выехал из Кешкенда под покровом ночи. До восхода солнца они уже доскакали до Караглуха, к дороге, ведущей в Горс. Тут они наконец перевели дух, уверенные, что выехали из опасной зоны. Конная рота взяла направление к Синей крепости, повыше которой начинался перевал Селима — самые надежные и близкие ворота, через которые можно было попасть из Вайоц дзора на Севан.
Мурад намеревался за утро одолеть перевал, дать эскадрону передышку на плоскогорье, а вечером въехать в Севанский уезд. Но ливень сорвал все его планы. Подъем по крутым опасным поворотам был почти немыслим. Дождевая вода ливневым потоком неслась по склону, скатывая вниз каменную лавину. Мурад приказал сделать привал у подножия Синей крепости. Палатки немедленно были разбиты. Не успели ездовые разместиться, как в биваке раздался страшный шум. Мураду показалось, что ливневым потоком заливает лагерь, но тут же его насторожили винтовочные выстрелы. Ни разу еще не нюхавший пороха Мурад всполошился. Он почувствовал, что обстреливают его палатку. Стоявший рядом с ним офицер, схватившись за грудь, молча повалился на землю.
Крики солдат, храп лошадей, громовые раскаты — все смешалось. Мурад выскочил из палатки, что-то заорал, стал разряжать маузер в воздух. В биваке начался невообразимый переполох, каждый, кто как мог, спасал свою голову. Люди сшибались, падали, топтали друг друга, ни на кого не обращая внимания. Кто-то сбил Мурада с ног, он упал, ушибся о камень, почувствовав страшную боль. Затем через него перепрыгнула лошадь с всадником, сильно лягнув его. Он понял, что промедление кончится смертью. Собрав остатки сил, Мурад кое-как дополз к реке и скользнул в воду. Поток подхватил его и все дальше и дальше уносил от проклятой стоянки. Неимоверным усилием, цепляясь за прибрежные камни, он выкарабкался из воды и, обессиленный, растянулся на земле. Поток унес его не так далеко, как ему казалось, и до его угасающего сознания дошли леденящие душу раскаты партизанского «ура».
———
Дождь прекратился, небо очистилось, взошло солнце. Солнце было кроваво-красным. Залитое солнечным светом зрелище ночного боя было жутким. Повсюду валялись трупы, убитые лошади, раненые молили о милосердии.
Овик обошел поле боя. Он приказал собрать раненых, захоронить убитых. Партизаны все делали молча, никто и слова не обронил. Один из десятников подошел к Сагату:
— Что делать с пленными?
— Сколько их?
— Пятьдесят два человека.
Сагат с Овиком подошли к пленным. Оба выглядели подавленными, мрачными, точно за минуту состарившись на десять лет. Разглядывая пленных, они пристально всматривались в них, как будто пытаясь опознать каждого.
— Товарищ командир, среди пленных есть раненые, — напомнил десятник.
Овик смолчал. Снова прошелся перед строем и остановился.
— Мы несем вам землю и равенство, а вы пришли убить нас, — заговорил наконец Сагат. — Чей приказ вы выполняете? Беспутного пса Сого?.. Разойдитесь по домам и образумьтесь...
Пленные с недоумением уставились на него, не веря собственным ушам.
— Убирайтесь! — заорал Сагат.
Пленные не стали мешкать, обретя нечаянную свободу. Сагат и Овик стояли и смотрели им вслед до тех пор, пока не скрылся последний человек. Тут к ним подошел Левон.
— Улизнул, живым улизнул из наших рук, и никаких следов...
Тяжелораненых собрали в одной палатке. Их было больше сорока. После недолгого совещания их судьба была также решена: партизаны развезли раненых по окрестным селам, обеспечив им там уход.
Трофеи оказались внушительными: сто сорок винтовок, две пушки, большое количество патронов, девяносто лошадей, не считая разбежавшихся, за которыми отрядили людей.
— Трофеи трофеями, а вот радости в такой победе мало, — сказал Сагат. — Собрать батальон.
Батальон выстроился.
— Товарищи, — Овику трудно было говорить, — ночной бой подтвердил, что вы истинные сыны революции. Старый мир разрушить нелегко. Новый мир замешен на крови лучших наших товарищей, на наших ноющих ранах. Вы давно забыли про сон и покой. Но усталость ваша праведная. Эскадрон кешкендского гарнизона перестал существовать. Однако поединок пока не окончен. Нас ждут жестокие схватки. Счастье и независимость наших родных, нашего народа мы можем добыть только в борьбе...
Слух о разгроме кавалерии Мурада поразил Япона, ведь он нисколько не сомневался, что эскадрон легко преодолеет абсолютно безопасный Селимский перевал.
От страшной вести Япон не мог опомниться, когда буквально на второй день после выступления из Кешкенда, спасаясь от красного батальона, сорок кавалеристов с тремя лошадьми и двадцатью восемью винтовками объявились в гарнизоне, ведомые неким младшим офицером.
Это были остатки разбитого эскадрона, которым удалось за одну ночь унести ноги от Синей крепости.
— Где кавалерия?! — гремел Япон.
— Ваше превосходительство, я уже доложил.
— Какой доклад?.. Мне нужен не доклад, а кавалерия!..
— Она разбита, ваше превосходительство.
— Где Мурад?
— Его нигде не нашли.
— Мурад!..
— Я сказал, что никто не видел его, ваше превосходительство. Быть может, убит.
— Как я обманут, боже!.. Зачем я понадеялся на этого сопляка?
Он стал что-то орать на офицеров, одному из них без всяких видимых причин закатил оплеуху.
— Я обманут, — шагая по комнате, выкрикивал он. Объявись вдруг Мурад в эту минуту в кабинете, Япон не колеблясь изрубил бы его на куски.
Домой комиссар не пошел. Этот человек, закаленный в неудачах, ни при каких обстоятельствах не отчаивался. Не потерял головы и на сей раз. Он распорядился вызвать председателя национального совета. Тот уже прослышал о поражении кешкендского эскадрона и вызов в штаб сразу увязал с недобрыми событиями. Он вдруг явно почувствовал, как вокруг шеи затягивается виселичная петля. «Будь что будет, бог не выдаст, свинья не съест», — подумал он и отправился в штаб.
В кабинете он сел подальше от комиссара.
— Когда проводилась последняя мобилизация? — как можно спокойнее спросил Япон.
— Четыре месяца назад, ваше превосходительство.
— У вас есть списки всех мужчин уезда?
— Какого возраста? — забеспокоился председатель.
— Всех возрастов.
— В общем-то есть, ваше превосходительство.
— Мобилизовать всех.
Председатель национального совета обалдело уставился на Япона. Он не мог слова вымолвить.
— Всех! — повторил Япон. — Если не призвать их сегодня, завтра их мобилизуют большевики.
— Даже стариков и... детей? — испуганно уточнил председатель.
— И инвалидов, — добавил Япон. — Ты их собери в Кешкенде, а уж я решу, кого оставить, а кого отправить обратно. Выполняй приказ!
— Ваше превосходительство...
— В твое распоряжение предоставляю взвод солдат, — перебил его Япон. — Мобилизацию провести сегодня же ночью, и никаких отговорок. И еще: по всему уезду нужно собрать не меньше двухсот лошадей.
Председатель национального совета выглядел полным идиотом.
— Так ведь еще в ту мобилизацию лошадей не осталось.
— Осталось. Соберешь сто, остальных раздобудем мы.
— Где их взять?
— Где хочешь, там и бери, а уж моя забота достать остальных.
— Ваше превосходительство...
— Встать!..
Председатель национального совета вскочил со стула.
— Даю четыре дня времени. Об исполнении доложишь. Если через четыре дня гарнизон не будет пополнен солдатами числом пятьсот человек и двумястами лошадьми, тебя как изменника я публично расстреляю.
