— Что же происходит нынче в селе? — продолжает свое Арамян. — Так называемые строители Министерства сельского хозяйства уговаривают сельчан: побыстрее стройте, друзья. Стройматериал нужен? Поможем. Им выдают стройматериал, отпущенный для их же домов, и — как вы думаете? — за двойную цену! Но на этом не кончается. Составляют справку о том, что воображаемые бригады сельстроя проработали столько-то, и получают за них зарплату.

— Довольно клеветать! — не выдержав, выкрикнул с места Гарсеван Смбатыч. — Тебе участка не выделили, потому ты жалуешься. Приехал, хорошо сделал, твои года кончились.

Арамян грустно улыбнулся:

— Кроме меня в полуразваленных домах живут еще трое учителей. После окончания института их обязали работать в районе. В городе у них нет работы, в деревне — до́ма. Что же требовать, если вы хозяева села? В этом районе одним дано всласть пользоваться своим служебным положением, другим — служить? И не случайно вы требовали от учителей врать детям, что, мол, мерзавцы бывают лишь в романах.

Гарсеван Смбатыч решил нанести Арамяну сокрушительный удар:

— Ты не служить приехал в район. Ты из города бежал. Объясни народу, почему ты бросил жену и ребенка?

В зале стало тихо. Удивленные взгляды направились на Арамяна. Тот ответил с той же грустной улыбкой:

— Детей у меня, к сожалению, не было. А жену я не бросил, это она меня бросила. Не пожелала жить рядом с такими людьми, как вы. Она так и сказала: «Не надейся, что там тебя ждут с распростертыми объятиями. А я не собираюсь обивать всю жизнь чужие пороги да еще и платить за это».

Мы и не знали о семейном несчастье Арамяна. Мой отец неспокойно заерзал на стуле. Я чувствовал, что он сейчас взорвется. Только Арамян закончил свое слово, отец поднял руку и, не дождавшись позволения, встал с места:

— Смбатов сын, Гарсеван, сколько человек в тебе сидит? На скольких кроватях ты спишь ночью? Ты что, тот самый Мукуч из Гюмри, что папаху на одном фаэтоне отправлял на свадьбу, а сам на другом ехал?

— Без личных оскорблений, — сделал замечание завотделом. — Хотите что сказать, говорите прямо.

— И скажу. Я депутат, хочу — здесь скажу, хочу — на сессии. Непременно скажу.

Острословы села оживились:

— Верно, Петрос, слово в себе будешь держать, жену зря побеспокоишь.

— Интересные места два раза повтори.

— Так уж и быть, а кого мне бояться? — продолжал мой отец. — Так вот, Смбатов сын, пока земли-то распределяли, вы с отцом считались одним семейством. Вдвоем два приусадебных участка получили: мол, две семьи, два участка вам требуются. А как только твой отец поставил ограду, вы разделились через сельсовет, отмежевались, теперь ты стал опекуном родителей жены, опять два участка получил. А в райцентре тебе квартиру дали государственную согласно числу членов твоей семьи.

— Ну так это ж добра на четыре-пять фаэтонов получается, Петрос, а ты о двух говорил!

— Не одна же папаха у Гарсевана-то!

Завотделом снова постучал по столу:

— Прошу, тише. Товарищ Папаян, сядьте. По поводу заявлений товарища Арамяна и товарища Папаяна я сейчас не могу сказать что-либо определенное. Само собой разумеется — факты нужно проверить. Если есть еще жалобы, прошу говорить.

Словно медведь улей перевернул. Беготня по домам, короткое «здравствуй» и вопрос во дворах. Тетка Эгине, широко распахнув двери, сидит у порога своего дома на стульчике. Останавливает каждого встречного-поперечного:

— Твой-то дом обмерили?

— Да.

— Заплатили?

— Да.

— Сколько?

— Откуда мне знать?

— Ох, чтоб их землей засыпало, сказала же, пару деревьев на мое имя запишите, не записали. Ну пусть идут ответ держат теперь.

Моя мать на кровле дома шиповник сушит, чтобы дать мне с собой в Ереван. Запоминает слова, услышанные с улицы. Никто не говорит, кто записал, кто получил. Имен нет. Ясно одно: какой-то был пал, какие-то волки съели. Захар с диким ревом из верхнего дома бежит в нижний, из нижнего с ворчанием поднимается в верхний. Завидев его, тетка Эгине перестает жевать жвачку.

— Захар? Отчего это неспокойно тебе?

— От твоей любви, старая ведьма!

Тетка Эгине озирается по сторонам: не слышал ли кто?

— Поди-ка сюда, что скажу, — манит его рукой.

Захар подходит.

— Раньше из-под юбки моей не выходил — ангелом была, теперь ведьмой стала, да? Чтоб тебя засыпало! Ну ступай теперь.

Чья-то корова заблудилась, стала у входа в разваленный дом. Пройти не может, время от времени коротко мычит. Где-то собака яростно лает на кошку, что выгнулась дугой на крыше. На выступе косогора одиноко, невозмутимо стоит старый комбайн села. Опускаются сумерки, и комбайн превращается в тень. Отец тяжелым шагом входит в дом. Голоден, знаю, но не ужинает. Зовет мать:

— Сядь.

— Только шиповник уберу.

— Сядь.

Мать молча садится.

— То, что я скажу, держи про себя, в уме.

— Ну говори же скорее, тысяча дел у меня.

— Организатор этого подлого дела — Смбатов сын, Гарсеван. Ну ступай теперь, делом займись.

Деревня просто превратилась в развалины. Несмотря на то что переехали редкие семьи, многие снесли часть своих домов, желая использовать стройматериал. Чтобы пройти от одного места к другому, часто приходилось преодолевать земляные насыпи. Я искал Арамяна. Пошел к нему. Меня не удивило то, что дверь была заперта на замок. Нетрудно было догадаться: Арамян опасается коварства Гарсевана. Я спустился в ущелье и застал там учителя, под яблоней, с садовником Амбарцумом. Еще издали я услышал голос.

— Молодец, душа моя, — подбадривал его Амбарцум.

Я подошел, присел рядом. Арамян обнял меня за плечи:

— Честное слово, современным отцам нет причин для недовольства.

Амбарцум поднялся с места и почтительно поздоровался со мной. (Опубликованная в газете статья сделала меня уважаемым человеком.)

— Отец приглашает вас к нам, — сказал я Арамяну.

— Нет-нет, Арамян сегодня мой гость, — перебил меня садовник. — Я раньше вас пригласил. Пусть завтра приходит к вам.

Уже основательно стемнело. Комбайн исчез во мгле. Мы втроем поднимались в село. Навстречу нам вышел механик Захар и, признав Арамяна, остановился.

— Что же ты натворил, а, учитель? Страх и дрожь у меня в душе. Негодяи и на мое имя пятьдесят деревьев записали, деньги унесли. — Он тяжело дышал.

— Унесли, так пусть принесут, — невозмутимо отвечал Арамян.

— Так ведь и мне долю оставили.

— Ну, а это ты зря. Зря взял.

— Так не говорили же, что хищение это.

— Сорок лет ты работал в колхозе, свое добро от чужого отличал. Не должен был ты обмануться.

Амбарцум поспешил успокоить механика:

— Ступай отдай копейки, что в левую руку получил, правой рукой верни свои рубли. Ступай, Захар. Мы тоже, люди, скажем свое слово.

Проходя мимо склада, я снова увидел тетку Эгине. Зажгла, прикрепила к камню две свечки. Заметив Арамяна, она сказала громко:

— Сынок, ты в бога веруешь не веруешь — дело твое. Я за тебя поставила вот эти две свечки. — Она усердно перекрестилась и прикрыла ладонями пламя, чтобы его не загасил ветер...

Прощальный вечер состоялся в школе, в нашей классной комнате. Организатором была Татевик. Она бойко отдавала распоряжения:

— Папаян, ты неровно расставил стулья. Артак, убери руки, и так рыбы мало. Девочки, кто это положил вилку справа от тарелки?

— Ты забываешься, Татевик, мы же не твои ученики, — заметил Артак.

— Вы — нет, а то, что твои дети будут моими учениками, в этом ты не сомневайся.

— Ах, когда же придет этот день? Не дождусь!

Арамян был страшно взволнован. Он уже знал, кто из нас поступил в институт, кто не прошел по конкурсу.

И только Артак сделал сюрприз:

— Я изменил свои планы, учитель. Отправил заявление в военный комиссариат, попросил, чтобы меня взяли на службу... и только на границу.