А вот Сона пришлось трудно. Пол-очка не хватило, и ей грозило не пройти по конкурсу. И тут на помощь пришел авторитет отца — Арменака Багратяна. Наконец фамилия Сона появилась в списках поступивших. По этому случаю со стройки прибыл сам Арменак Багратян. Он крепко пожал мою руку, поблагодарил за помощь дочери и добавил, прямо глядя мне в глаза:

— Хочу верить, что ты сын хороших людей.

Смысл этих слов стал мне понятен на следующий день. Я собирался ехать к своим на несколько дней до начала занятий в институте и пришел к Багратянам попрощаться. Как обычно, тикин Сатеник предложила позавтракать и словно невзначай спросила:

— Где ты будешь жить в Ереване?

— Пока не знаю, — ответил я. — Скорее всего в общежитии.

— Не надо, мой мальчик, — сказала она. — Будешь жить у нас, в нашем доме. В комнате на втором этаже. Постель и остальное привозить не надо. У нас все есть. У моей Сона нет брата. Ты меня понял?

Я почувствовал, как пылают мои щеки. Про меня всегда говорили, что я родился под счастливой звездой. Все, что ни пожелаю, исполняется. Но сейчас, когда я оглядываюсь назад, слова эти задевают меня за живое. Сейчас я уверенно могу сказать, что все мои удачи я заслужил.

Я поблагодарил тикин Сатеник и с радостью согласился. Она предложила следовать за ней, мы поднялись на второй этаж. В небольшой квадратной комнате стояли кровать, стол и шкаф.

— Здесь жил мой брат. Сейчас он известный ученый в Ленинграде, — не без гордости сказала она.

Я до слез обрадовал родителей, неожиданно появившись на пороге. В красивой рамке на стене висела статья, вырезанная из газеты, с моей фотографией. Отец обнял меня, прижал к груди, долго не отпускал. Имя отца тоже часто появлялось в газете. Его даже показывали по телевидению. В передаче показали и фотографии животных, выхоженных моим отцом. Это послужило поводом, чтобы он сострил: «Показывают только достойных!»

Долгие годы труда принесли отцу немало почестей и славы. Но все они ничто, говорил он, перед тем счастьем, которое он испытал, когда я приехал домой из Еревана. Отец выпустил меня из своих объятий, вышел из дома, чтобы я не видел его слез. И все напряжение этих месяцев враз отпустило меня, я опять стал маленьким мальчиком, когда почувствовал себя в объятиях мамы.

Прежде чем сесть за стол, я положил перед отцом деньги, из которых убыла лишь половина. Отец пересчитал их и вручил матери:

— На, возьми. Будешь считать это первой зарплатой своего сына.

Родителей интересовала моя жизнь в Ереване, вся, до мельчайших подробностей. Об экзаменах я рассказывал с некоторым самодовольством, и отец, чувствуя это, улыбался. Разумеется, добрым словом я вспомнил семью Багратяна. Мать тотчас же насторожилась, а отец от души рассмеялся, когда узнал, что Сона та самая девочка, которую хотел умыкнуть наш осел.

— Зря мы осла продали, — уже в который раз пожалел он. — Пригласил бы я ее в деревню, пусть катается сколько сердцу хочется.

Мама сказала:

— Подумай хорошенько, может, не стоит, чтобы сын в их доме жил.

— По счастью своему не бьют, — рассердился отец. — Наш осел был умнее тебя. Как только девушка села на него, тут же домой поскакал.

За время моего отсутствия в селе произошли значительные перемены. Общее собрание вынесло решение создать совхоз на базе колхоза. Все сельчане начали строительство новых домов. Кто уже создал сам какие-то удобства, у кого устанавливали газовые плиты, которые питались от баллонов со сжиженным газом. Селу отвели новые пастбища, вскоре они должны были стать орошаемыми. Хоть эти территории были довольно далеко, однако совхоз должен был получить новые машины и тракторы. Я заметил, что многие строили гаражи рядом с домом. Никто из нас пока не имел машин, однако гаражи считали необходимым подсобным помещением.

По плану наш дом был двухэтажным. Отец ходил подняв голову. С волнением объяснял он мне, какие деревья посадит в саду. А мать жаловалась, что отец все время в горах. Домой приходит от случая к случаю. Мы только-только с фундаментом справились, а другие уже подняли стены. Однако в ответ на жалобы матери отец сказал:

— Ничего. Найму рабочих, в два месяца управятся. На какой же случай я берегу деньги? Завтра и пойду!

— Как завтра? Завтра, говорят, собрание, будут разбирать заявление Арамяна, — напомнила мать.

— Да, я ведь должен принять участие, не то Смбатов сын все косточки ему перемоет.

Дело в том, что мой учитель направил письмо в Центральный Комитет, откуда пришло письмо в райком, из райкома — в исполком, из исполкома Гарсеван Смбатыч должен приехать, разобраться.

На следующий день в село прибыли Гарсеван Смбатыч и заведующий отделом. В нашу старую избу-читальню, которая одновременно служила и клубом, и залом для собраний, пришли активисты села. Ученики окружили дом. Никому не было известно, какие вопросы затронет Арамян. Лишь знали, что он потребует публично разобрать письмо.

Представитель райкома начал объяснять, какие грандиозные перемены произошли на селе. Правительство предоставило огромные средства, чтобы глухая старая деревня превратилась в мощное современное хозяйство.

— И именно на этой межевой черте началась власть отдельных лиц! — воскликнул с места Арамян.

Воцарилось молчание. Большего обвинения трудно было представить. Это была та шахматная партия, где с самого начала жертвуется королева. Подобные партии не закапчиваются вничью. Все понимали, что разбор обвинения может вырасти в небывалый скандал. Завотделом райкома в растерянности взглянул на Гарсевана Смбатыча. Тот повел плечами.

— Вы можете подтвердить обвинение, выдвинутое вами? — спросил завотделом райкома. — Может, вы неверно выразились?

— Нет, прошу дать мне слово.

— Говорите.

Арамян вышел к столу, разгладил складки красного сукна, выдавая свое волнение. К трибуне он не подошел, встал у края стола так, чтобы видеть зал и при необходимости обернуться к сидящим за столом. В такой же позе он вставал у карты, в том же бежевом костюме, с густыми, волнами сбегающими на плечи волосами. Меня охватила дрожь. А вдруг он не сумеет совладать с собой? Вдруг не сможет сдержаться? Собьется, отойдет от конкретных фактов, станет легкоуязвим?.. К счастью, Арамян начал спокойно. Он объяснил всенародное значение экономического сдвига в республике. Назвал Армению одним из незыблемых центров широкомасштабного коммунистического строительства. Как же важно, чтобы эта перестройка была совершена четко, без передряг и расточительства.

Кто-кто, а мы хорошо знали, какую неприязнь питает Арамян к расточительству. Хоть он и говорил спокойно, но я будто видел горевший внутри него огонь.

— Каждому ученику известно, — он подходил к своей главной мысли, — что совхоз должен обеспечить рабочего квартирой. Министерство сельского хозяйства обязано построить дома и через исполком отдать их сельчанам. Таково решение Совета Министров республики. Для этих целей правительство уже спустило в стройбанки необходимые фонды. Как же расходуются эти средства? Специалисты исполкома ходят, измеряют, производят подсчет и начинают переговоры с хозяином дома: «Дружище, твой старый дом мал, мы же напишем, что он велик. У тебя деревьев нет, мы напишем, что они есть. За это мы будем тебе деньги давать. Вы должны были меньше получить, даем вам больше. Ну и вы нас не забывайте». Из оплатных документов выясняется, что мы не древнюю деревушку снесли, а утопающий в садах великолепный поселок. Ну и что в том? Деньги дает Арпа — Севан. Ведь дорога будет проходить по старому селу. Эта священная стройка только началась, но уже нечистыми руками полезли в ее кошелек.

Кто-то кричит с места: «Ложь!» Другой шикает на него: «Пусть говорит!» Несколько человек восклицают: «Верно говорит!» Арамян стоит невозмутимый. Во взгляде та же глубокая печаль, что появляется у него, когда он остается наедине с собой. Председательствующий стучит по столу, требуя тишины.

— Продолжайте, товарищ Арамян.