Остановившись на опушке леса, я снова на несколько секунд растягиваю квадрицепсы и подколенные сухожилия. Обычно я стараюсь бегать хотя бы понемногу пять дней в неделю, но из-за всех этих драматических событий с взломом и обнаружением, что я, наконец, могу избавиться от шантажа, с той ночи я успел выйти на пробежку всего несколько раз.

Я как раз заканчиваю растяжку, когда волосы на затылке снова встают дыбом, и я бессознательно оглядываюсь по сторонам. Вокруг никого и ничего нет, но ощущение, что за мной наблюдают, только усиливается, когда я пересекаю линию деревьев и вхожу в лес на десять футов, чтобы выйти на тропу.

Это ощущение не проходит, когда я начинаю бежать, и становится только сильнее, когда я ухожу от своего здания по тропе. Я стараюсь игнорировать его и сосредоточиться на беге, но невозможно избавиться от этого назойливого ощущения, которое стало моим постоянным спутником, когда я постепенно ускоряю шаги, пока не бегу в своем обычном темпе.

Громкий стук моих шагов, хруст листьев и треск веток под ногами окружают меня, и я должен напоминать себе, что я все еще нахожусь на территории кампуса и менее чем в шести метрах справа от меня ходит куча людей.

Я держу эту мысль в голове, заставляя себя сосредоточиться на беге и на том, куда ставлю ноги. Неровная поверхность с небольшими холмами и впадинами делает бег более сложным, а беспорядочные препятствия, через которые я должен либо перепрыгивать, либо пролезать, добавляют еще одну сложность.

Мне совсем не нужно разбивать голову о низко висящую ветку или спотыкаться о поваленное дерево, потому что я слишком занят паникой из-за воображаемого преследователя, чтобы обращать внимание на то, куда бегу.

Обычно мне нужно всего несколько минут, чтобы войти в ритм, но я все еще отвлечен, когда дохожу до отметки в четыре мили и быстро разворачиваюсь, чтобы вернуться в общежитие.

Я уже почти на полпути, когда боковым зрением замечаю, как кто-то прячется за большим деревом слева от меня.

Я настолько шокирован, что чуть не спотыкаюсь о выступающий корень на земле. Это был человек?

Что за черт?

Кто-то действительно наблюдает за мной, и я не сошел с ума?

Я не скрываю своих действий, когда осматриваю лес слева от себя, ища какие-либо признаки того, что там кто-то есть, а не просто мой сбитый с толку мозг играет со мной в игры. Я ничего не вижу, но это не значит, что там никого нет.

Страх и ужас овладевают мной, и я ускоряюсь, бегу гораздо быстрее, чем это безопасно, пытаясь как можно дальше уйти от того, что я, черт возьми, увидел.

Мои легкие горят, а ноги напряжены, когда я практически бегу к своему дому, но под страхом скрывается что-то еще, что заставляет мое сердце биться быстрее по причинам, не имеющим ничего общего с физической нагрузкой.

Это почти похоже на возбуждение, но это невозможно. Это просто адреналин. Я никак не могу быть возбужден тем, что кто-то может наблюдать за мной из тени, пока я бегу. Безумие даже думать, что идея того, что за мной следят, а может даже преследуют, когда я один и беззащитен, может быть чем-то иным, кроме как ужасающей.

Я просто воображаю себе вещи. Вот и все. Я просто напуган всем, что происходит, и мой разум играет со мной в игры.

Никто за мной не наблюдает. Мне просто нужно побороть этот внезапный синдром главного героя или что-то еще, что заставляет меня думать, что я настолько важен, что кто-то может меня заметить, не говоря уже о том, чтобы наблюдать.

Я задыхаюсь и выгляжу измученным, когда наконец выбегаю из леса возле задней двери дома Бун.

Не успеваю я остановиться, как резко поворачиваюсь и оглядываю лес позади себя. Там ничего нет — и нет никаких следов того, что что-то когда-либо было.

Джекс

Я наблюдаю, как Майлз бегает глазами по сторонам, его лицо покраснело от напряжения и, вероятно, страха, пока он сканирует лес в поисках каких-либо признаков моего присутствия. Примерно через тридцать секунд поисков он поспешно вытаскивает свое удостоверение из сумки для бега, прикладывает его к датчику рядом с задней дверью и исчезает внутри здания.

Когда дверь за ним закрывается, я пробираюсь через лес к дереву напротив его окна и забираюсь на ветку, которая за последнюю неделю стала для меня вторым домом из-за того, сколько времени я на ней провел.

Я понятия не имею, почему я позволил ему увидеть меня на тропе и почему наблюдать, как он убегает от меня, словно у него задница в огне, было так чертовски захватывающе.

Я даже не помню, как решил выйти из своего укрытия; я просто сделал это, что чертовски странно. Я не импульсивный человек, уже не импульсивный, и я не спонтанный тип, но я не могу отрицать, насколько мне понравилось поиздеваться над ним только что.

Что, опять же, чертовски странно. Я никогда не раскрывал себя объекту слежки, но, с другой стороны, у меня никогда не было такого объекта, как он.

Большинство людей, за которыми я следил, в конечном итоге осознавали, что за ними наблюдают, но некоторые оставались совершенно невосприимчивыми на протяжении всего времени. Майлз — единственный, кто с самого первого дня сразу заметил мое присутствие и почувствовал, что что-то происходит.

Я вижу это каждый раз, когда он напрягает плечи или по его спине пробегает легкая дрожь. Это видно по тому, как он украдкой оглядывает окрестности, пытаясь меня обнаружить, и есть что-то невероятно удовлетворительное в тех моментах, когда он смотрит прямо туда, где я прячусь, но не может меня увидеть.

Он знает, что я здесь. Он чувствует, что я наблюдаю за ним, но не делает ничего, чтобы помешать мне.

Он нисколько не изменил свой распорядок дня, не пытается красться или прятаться, а его шторы широко распахнуты, что дает мне прекрасный вид на него с моего места.

Это выделяет его и делает интересным.

Прежде чем я успеваю слишком углубиться в эти мысли, дверь его комнаты открывается, и он вбегает внутрь.

Он даже не смотрит в окно, когда снимает пояс для бега и бросает его на кровать, а затем снимает беговую одежду и бросает ее на пол.

Что-то странное щекочет мою грудь, когда он проходит по комнате голым и исчезает из виду, а через мгновение появляется снова с полотенцем, обернутым вокруг талии, и душевым набором в руке.

Я знаю, что он просто собирается принять душ после пробежки, но не могу избавиться от ощущения, что он дразнит меня. Как будто он хочет, чтобы я увидел его уязвимым и обнаженным.

Как будто он показывает мне то, что могло бы быть моим.

Я несколько раз моргаю, обдумывая эту мысль. Майлз — всего лишь цель, и ничего больше. Я здесь только для того, чтобы выяснить, представляет ли он угрозу для нас и причастен ли он к планированию покушения на Феликса.

Вот и все. Неважно, интересен он или нет, и неважно, что эта работа мне нравится больше всех остальных. Это просто работа, а он — просто цель.

Майлз останавливается у своей двери, чтобы надеть тапочки, а затем выскальзывает из комнаты.

Как только он уходит, я спускаюсь с дерева и углубляюсь в лес, направляясь к скале, которую мы с Джейсом обнаружили в первый год обучения.

Мне нужно отвлечься на время, и единственный способ сделать это — лазить по скалам.

В школе есть скалодром, но даже самый сложный его участок не представляет для нас с Джейсом никакой сложности, тем более что персонал скалодрома не подпускает никого к стенам без полного снаряжения и страховщика. Нам не нравится такой вид скалолазания, поэтому мы нашли свое собственное место.

Нет смысла заниматься скалолазанием, если в этом нет вызова или опасности, как и во всем остальном, чем мы занимаемся.

— Почему у тебя такое лицо? — спрашивает мой брат, когда я закрываю за собой дверь нашей комнаты.

— Ничего особенного, — отвечаю я, не обращая внимания на то, что он все еще сидит ко мне спиной и не может видеть мое лицо.