Здесь затронут в общем-то элементарный вопрос: имеет ли право быть услышанным всякое мнение, пусть даже оно будет непопулярным или нелепым? Задайте его именно в такой форме – и практически любой английский интеллигент посчитает нужным ответить «да». Однако облеките этот вопрос в более конкретную форму и спросите: «А как насчет критики Сталина? Такая критика должна быть услышана?» – и в ответ, скорее всего, прозвучит «нет». Если доминирующая точка зрения ставится под сомнение, принцип свободы слова теряет свою силу. Сейчас, когда речь идет о необходимости свободы слова и печати, никто не требует абсолютной свободы. Пока есть в мире организованные общества, должна существовать или, по крайней мере, всегда будет присутствовать определенная степень цензуры. Однако, как выразилась Роза Люксембург, свобода – это «свобода для другого» [так в тексте]. Этот же принцип содержится в знаменитом высказывании Вольтера: «Мне отвратительно то, что вы говорите, но я буду стоять насмерть за то, чтобы вы имели право это говорить».

Если интеллектуальная свобода, которая, без сомнения, есть один из отличительных признаков западной цивилизации, вообще хоть что-нибудь да значит, то у каждого должно быть право говорить и публиковать все, что он считает истиной. Единственное условие: это не нанесет очевидного вреда остальной части общества. И буржуазная демократия, и западные версии социализма до последнего времени принимали этот принцип как должное. Наше правительство, как я уже отмечал, все еще демонстрирует к нему некоторое уважение. Простые люди с улицы – наверное, отчасти потому, что высокие идеи не занимают их настолько, чтобы быть к ним нетерпимыми – все же понимают: «Каждый может иметь собственное мнение». И только – или же, во всяком случае, в основном – литературная интеллигенция и представители научных кругов, то есть те самые люди, которые призваны быть стражами свободы, начинают пренебрегать этим принципом – как в теории, так и на практике.

Одним из своеобразных феноменов нашего времени является либерал-ренегат. Помимо известного марксистского заявления об иллюзорности «буржуазной свободы», сейчас распространено утверждение о том, что защитить демократию можно исключительно тоталитарными методами. Согласно этому мнению, если кто-то любит демократию, то он должен всеми доступными ему средствами уничтожать ее врагов. Кто же эти враги? Оказывается, это не только те, кто открыто и сознательно нападает на демократию, но также и те, кто «объективно» подвергает ее опасности, распространяя ошибочные доктрины. Другими словами, защита демократии предполагает преследование любой независимой мысли. Этот аргумент использовался, например, для оправдания чисток в России. Даже отъявленный русофил вряд ли верил в то, что все жертвы чисток были виновны во всем, в чем их обвиняли, однако, если следовать этой логике, они, придерживаясь еретических взглядов, «объективно» вредили режиму. Таким образом, продолжая использовать тот же довод, правильным было не только зверски расправиться с ними, но и опорочить их ложными наветами. Этот же аргумент использовался для оправдания вполне сознательной лжи, распространявшейся в левой прессе о троцкистах и других республиканских группировках во время гражданской войны в Испании. К нему вновь прибегли, чтобы обосновать критику закона habeas corpus[32], когда в 1943 году был освобожден Мосли[33].

Эти люди не понимают, что, если выступить в поддержку тоталитарных методов, настанет время, когда эти методы будут использованы против них. Введите в практику сажать фашистов в тюрьму без суда и следствия, и, весьма вероятно, дело не ограничится одними только фашистами. Вскоре после того как ранее запрещенная газета Daily Worker вновь стала выходить, я читал лекцию в колледже на южной окраине Лондона. Аудитория была представлена рабочими и полупролетарской интеллигенцией (тех же людей можно было встретить на собраниях Клуба левой книги). Лекция касалась свободы печати, и, к моему удивлению, по ее завершении несколько человек спросили, не считаю ли я ошибкой снятие запрета на Daily Worker? Когда я решил уточнить, почему они так думают, мне ответили, что газета не проявляет должного патриотизма, а это недопустимо в военное время. В результате я обнаружил, что защищаю Daily Worker, которая делала все возможное, чтобы оклеветать меня. Но откуда у этих людей появилось такое тоталитарное мировоззрение? Совершенно очевидно, что они переняли его у тех же коммунистов!

Терпимость и порядочность глубоко укоренились в Англии, однако они не несокрушимы, и требуются сознательные усилия, чтобы их сберечь. В результате пропаганды тоталитарных доктрин у свободных людей ослабевает инстинкт, помогающий им определить, где их подстерегает опасность. Дело Мосли это наглядно иллюстрирует. В 1940 году было абсолютно правильным интернировать его, вне зависимости от того, совершил он с юридической точки зрения какое-либо преступление или нет. В то время мы боролись за выживание и не могли допустить, чтобы потенциальный Квислинг оставался на свободе. Однако держать его за решеткой без суда и следствия в 1943 году было уже возмутительным. Тот факт, что это мало кто понимал, оказался плохим симптомом. Вместе с тем нельзя отрицать, что кампания против освобождения Мосли в определенной степени инициировалась заинтересованными кругами, а отчасти помогла выплеснуться недовольству по другим поводам. Однако в какой мере наблюдаемое сейчас скатывание к фашистскому образу мышления обусловлено «антифашизмом» последних десяти лет и той беспринципностью, которую он повлек за собой?

Важно понимать, что нынешняя русомания выступает лишь признаком общего упадка либеральных традиций Запада. Если бы Министерство информации вмешалось в ситуацию и запретило публикацию моей книги, основная часть английской интеллигенции не усмотрела бы в этом причин для беспокойства. Слепая преданность Советскому Союзу является общепринятой практикой, и там, где речь идет о возможных интересах СССР, все готовы мириться не только с цензурой, но и с намеренной фальсификацией истории. Достаточно привести лишь один пример. После смерти Джона Рида, написавшего «Десять дней, которые потрясли мир» – рассказ очевидца о первых днях русской революции, авторские права на его книгу перешли британской коммунистической партии. Полагаю, ей Джон Рид их и завещал. Спустя некоторое время британские коммунисты, уничтожив первое издание (насколько это было в их силах), выпустили искаженную версию книги, где они исключили любые упоминания о Троцком, а также предисловие, написанное Лениным. Если бы в Великобритании еще оставалась радикальная интеллигенция, то этот подлог разоблачили бы и осудили во всех литературных изданиях страны. А так практически никаких протестов не последовало. Многие английские интеллигенты восприняли произошедшее как вполне нормальное действо. И эта терпимость или же очевидная нечестность [так в тексте; возможно, имелось в виду «терпимость к очевидной нечестности»[34]] значит гораздо больше, чем ставшее популярным восхищение Россией. Вполне вероятно, эта мода не продлится долго. Не исключено, что к моменту выхода в свет этой книги моя позиция относительно советского режима станет общепринятой. Однако что с того? Замена одной «общепринятой» точки зрения на другую не обязательно является шагом вперед. В качестве врага выступает «граммофонный» разум, а для него совершенно безразлично, согласен человек с той пластинкой, которая проигрывается в данный момент, или нет.