Мне хорошо известны все аргументы против свободы мысли и слова – как утверждающие, что ее не может быть, так и настаивающие на том, что ее не должно быть. Скажу одно: они меня не убеждают, поскольку наша цивилизация на протяжении четырехсот лет основывалась на прямо противоположных принципах. В течение последнего десятилетия я полагал, что существующий в Советском Союзе режим – это воплощение зла. И у меня есть право так говорить, хотя СССР – наш союзник в войне, в которой, надеюсь, мы победим. Если бы мне пришлось выбирать цитату в свое оправдание, я бы привел строку из Джона Мильтона: «По известным законам древней свободы». Слово «древний» здесь подчеркивает тот факт, что интеллектуальная свобода – это традиция, уходящая корнями в глубокое прошлое, традиция, без которой наша западная культура вряд ли могла бы существовать. От нее многие интеллигенты явно шарахаются. Они решили придерживаться принципа, согласно которому книгу следует публиковать или запрещать, хвалить или ругать, ориентируясь не на ее достоинства, а в соответствии с политической целесообразностью. И те, кто на самом деле занимает другую позицию, вынуждены соглашаться с ними – просто из трусости. Примером тому является неспособность многочисленных и громогласных английских пацифистов выступать против распространенного восхищения советским милитаризмом. По их мнению, любое насилие – это зло, и на каждом этапе войны они призывали нас сдаться или, по крайней мере, согласиться на мир на компромиссной основе. Однако заявлял ли кто-либо из них хотя бы раз, что война, когда ее ведет Красная армия, – это тоже зло? Никто не будет отрицать, что у русских есть право защищаться, тогда как для нас [поступать так же] – это смертный грех. Объяснить подобное противоречие можно только одним: трусливым желанием не отставать от основной массы интеллигенции, чей патриотизм имеет отношение скорее к Советскому Союзу, чем к Великобритании.
Я знаю, что у английской интеллигенции имеется масса причин для оправдания своей робости и нечестности. Более того, мне прекрасно известны все аргументы, которые она приводит. Однако давайте тогда больше не будем нести чушь о защите свободы от фашизма. Если свобода вообще хоть что-то да значит, то она заключается в праве говорить людям то, что они не желают слышать. Обыватели до сих пор неосознанно придерживаются этого принципа и действуют в соответствии с ним. У нас, в Великобритании – но не обязательно во всех остальных странах, ибо иначе было в республиканской Франции и по-другому сейчас в Соединенных Штатах – как раз либералы боятся свободы, и интеллектуалы стремятся очернить интеллект. Именно для того, чтобы обратить внимание на этот факт, я и написал это предисловие.
1945. Впервые опубликовано в литературном приложении Times в 1972 г.
Предисловие Дж. Оруэлла к украинскому переводу «Скотного двора»[35]
Меня попросили написать предисловие к украинскому переводу «Скотного двора». Я понимаю, что обращаюсь к читателям, о которых ничего не знаю, да и они вряд ли имели возможность слышать обо мне.
Вероятнее всего, они ожидают, что в предисловии я познакомлю их с историей создания «Скотного двора», но сначала мне хочется рассказать кое-что о себе и о том опыте, в результате которого сформировалась моя нынешняя политическая позиция.
Я родился в Индии в 1903 году. Мой отец служил там в английской администрации, и наша семья относилась к обычным семьям среднего класса – военных, священнослужителей, правительственных чиновников, учителей, юристов, врачей и т. п. Образование я получил в Итоне, самой дорогой и снобистской британской частной школе-пансионе[36]. Поступить туда я смог благодаря стипендии, поскольку отец не располагал средствами, чтобы отправить меня в подобное заведение.
Вскоре после окончания Итонского колледжа (мне тогда не было и двадцати лет) я отправился в Бирму, где поступил на службу в Индийскую имперскую полицию. Это была военизированная полиция, род жандармерии, наподобие испанской Guardia Civil (гражданская гвардия) или французской Garde Mobile (мобильная гвардия). Я отдал ей пять лет. Служба мне не нравилась, и, как результат, я возненавидел империализм, хотя в то время националистические настроения в Бирме практически никак не проявлялись и отношения между англичанами и бирманцами не отличались враждебностью.
В 1927 году, находясь в отпуске в Англии, я подал в отставку и решил стать писателем, однако вначале мои усилия на поприще литературы не имели особого успеха. В 1928–1929 годах я жил в Париже, сочинял короткие рассказы и повести, которые никто не хотел печатать (потом я все их уничтожил). В последующие годы я влачил полуголодное существование, едва сводя концы с концами. Только с 1934-го я смог зарабатывать на жизнь писательской деятельностью. До этого времени мне иногда месяцами приходилось жить среди бедняков и полукриминальных элементов, обитавших в нищих кварталах и промышлявших попрошайничеством и воровством. Тогда я был вынужден общаться с ними из-за недостатка средств, но позже их образ жизни меня заинтересовал. Я месяцами исследовал (на этот раз целенаправленно) положение шахтеров на севере Англии. До 1930 года я не считал себя социалистом. На самом деле у меня в то время еще не было строго определенных политических взглядов. В последующем я стал сторонником социализма – скорее из отвращения к тому угнетению и ущемлению прав, которым подвергалась беднейшая часть промышленных рабочих, чем из теоретического восхищения обществом с плановой экономикой.
В 1936 году я женился. Практически на той же неделе началась гражданская война в Испании. Мы с женой хотели поехать в эту страну, чтобы сражаться на стороне испанского правительства. Нам удалось отправиться туда спустя шесть месяцев, после того как я закончил свою очередную книгу. В Испании я почти полгода провел на Арагонском фронте, пока в районе города Уэска фашистский снайпер не прострелил мне горло.
На ранних этапах гражданской войны иностранцы, как правило, не разбирались во внутренних конфликтах между различными политическими партиями, поддерживающими испанское правительство. В результате ряда случайных обстоятельств я вступил не в интернациональную бригаду, как большинство иностранцев, а в ополчение ПОУМ[37], то есть примкнул к испанским троцкистам.
По этой причине в середине 1937 года, когда коммунисты получили контроль (или частичный контроль) над испанским правительством и начали преследовать троцкистов, мы с женой оказались в числе их жертв. Нам повезло выбраться из Испании живыми и даже ни разу не подвергнуться аресту. Что касается наших друзей, то многих из них расстреляли, другие же долгое время провели в тюрьме или просто исчезли.
Эта охота на людей в Испании совпала с «большими чистками» в СССР и стала их своеобразным дополнением. В обеих странах характер обвинений (а именно: «сговор с фашистами») был одинаковым. Что касается Испании, то у меня были все основания полагать, что эти обвинения сфабрикованы. Я извлек ценный урок из тех событий: они продемонстрировали мне, как легко тоталитарная пропаганда может управлять мнением просвещенных людей в демократических странах.
Мы с женой стали свидетелями того, как невинных людей бросали в тюрьму только потому, что они якобы усомнились в общепринятых догмах. Однако, вернувшись в Англию, мы обнаружили, что множество образованных и здравомыслящих обозревателей принимали на веру самые фантастические истории о заговорах, предательстве и саботаже, которыми пресса потчевала читателей, освещая Московские процессы.
Именно в этот момент я как никогда ясно осознал, насколько негативное влияние советский миф оказывает на западное социалистическое движение.
