Тот, кто знаком с заявлениями Форстера, прозвучавшими в ответ на чтение его романа немецким радио, сумеет осознать всю значимость и силу воздействия этого произведения на читателей.

Всякий, кто когда-либо писал в защиту непопулярных идей или же стал свидетелем событий, могущих вызвать споры, испытывал непреодолимое искушение исказить или скрыть факты. Причина этого заключается в том, что любое честное заявление в подобных случаях будет содержать разоблачения, коими могут воспользоваться недобросовестные оппоненты. В такой ситуации необходимо прежде всего учитывать долгосрочные последствия. Может ли замалчивание или ложь послужить делу прогресса, или же за этим последует противоположный результат? Читатели, выступившие с яростными нападками на венского корреспондента Tribune, обвинили его в лживости. Судя по всему, они также подразумевали, что приведенные им факты не следовало обнародовать, даже если они соответствуют действительности. Попытаюсь угадать их мысли: 100 тысяч случаев изнасилований в Вене – это плохая реклама советскому режиму, поэтому, даже если они имели место, о них не нужно было упоминать. Таким образом, получается, что англо-российские отношения будут только процветать, если утаивать неудобные факты.

Проблема заключается в том, что, если вы солжете кому-либо, его реакция будет намного более бурной, когда правда выйдет наружу (а это в конечном итоге случится). Приведу пример того, какие могут быть последствия у преднамеренной лжи. В левой прессе партия «Индийский национальный конгресс» неоправданно представляется в весьма благоприятном свете. Как результат, читатели готовы поверить в то, что эта организация правого толка относится к числу левых структур, придерживается принципов интернационализма и соблюдает демократические ценности. Если же им доведется пообщаться с реальным представителем Индийского национального конгресса, то они несказанно удивятся. Мне не раз приходилось сталкиваться с подобным. То же относится к просоветской пропаганде. Те, кто поддался ей, рискуют после внезапного и болезненного прозрения испытать отвращение к самой идее социализма и отвергнуть ее. В этой связи, как мне представляется, хотя коммунистическая и околокоммунистическая пропаганда на определенном этапе и оказала содействие российской внешней политике, в конечном итоге она приведет к замедлению распространения социализма.

Обязательно найдутся веские, благородные причины для сокрытия правды. Эти причины могут быть обусловлены самыми разными целями, но практически всегда объясняются стандартными фразами. Одни мои работы не публиковались из опасений, что они не понравятся русским, другие – по той причине, что в них критиковался британский империализм и их могли цитировать антибритански настроенные американцы. Сейчас нам говорят, что любая откровенная критика сталинского режима «усилит настороженность России», однако буквально семь лет назад нам твердили – в отдельных случаях те же самые газеты, – что прямая критика нацистского режима подстегнет настороженность Гитлера. Еще в 1941 году некоторые католические газеты заявляли, что присутствие министров-лейбористов в британском правительстве усилило настороженность Франко и заставило его лишь больше склониться в сторону стран гитлеровской коалиции. Оглянувшись назад, каждый способен увидеть: если бы только британский и американский народы поняли в 1933 году (или приблизительно в то время), чего добивался Гитлер, то войны можно было бы избежать. Точно так же следует признать, что первый шаг к установлению нормальных англо-российских отношений – это отказ от иллюзий. В принципе, большинство готово согласиться с данным утверждением, но отказ от иллюзий означает обнародование фактов, а они зачастую оказываются неприятными.

Аргументы насчет необходимости воздержаться от разглашения правды, поскольку это «сыграет на руку» неким зловещим силам, бесчестны в том плане, что к ним прибегают в тех случаях, когда это выгодно. Как я уже отмечал, те, кто больше всего беспокоились о том, как бы не сыграть на руку тори, меньше всего заботились о том, чтобы не стать пособниками нацистов. Католики, требовавшие «не обижать Франко, так как это идет на пользу Гитлеру», в течение многих лет до этого в той или иной степени сознательно предпринимали шаги, поддерживавшие Гитлера. За подобного рода аргументами всегда скрывается намерение вести пропаганду в интересах той или иной общественно-политической группировки и заставить ее критиков замолчать, заявив, что они «объективно» занимают реакционные позиции. Это весьма заманчивый трюк, я сам неоднократно прибегал к нему, однако следует признать его бесчестность. Полагаю, люди будут гораздо меньше пользоваться им, если будут помнить, что преимущества лжи всегда быстротечны, а сама ложь живет недолго. Нередко кажется, что замалчивание или приукрашивание фактов – это наша прямая обязанность. Тем не менее подлинный прогресс может быть обеспечен только благодаря росту просвещения, что означает непрерывное разрушение мифов.

Наряду с этим тот факт, что противники свободы слова вообще пишут письма в Tribune, является косвенной – и весьма любопытной – данью уважения ценностям либерализма. «Не критикуйте! – требуют эти люди. – Не раскрывайте неудобные факты! Не играйте на руку врагу!» И одновременно сами подвергают яростной критике политику Tribune. Неужели им не приходит в голову, что, если бы те принципы, которые они отстаивают, применялись на практике, их письма никогда бы не были опубликованы?

Tribune, 23 ноября, 1945

Около года назад мне выпала возможность побывать на собрании ПЕН-клуба по случаю трехсотлетия «Ареопагитики» Мильтона – памфлета, который, как вы наверняка помните, написан в защиту свободы печати. На распространенных заранее приглашениях была приведена знаменитая фраза Мильтона о грехе «убийства» книги.

Выступили четыре оратора. Первый из них произнес речь, в которой действительно упоминалась свобода печати, но лишь в отношении Индии. Второй довольно нерешительно и расплывчато утверждал, что свобода – весьма неплохая вещь. Третий сосредоточился на критике законодательства, касающегося непристойностей в литературе. Четвертый посвятил основную часть доклада защите чисток в России. Говорившие с мест в большинстве своем обсуждали проблему безнравственности в литературных произведениях и законы, призванные бороться с этим явлением. Другие воспользовались случаем, чтобы пропеть дифирамбы Советской России. Весьма показательно, что все спикеры высказались в поддержку моральной свободы – открытого обсуждения в печати вопросов пола. Однако никто не упомянул о политической свободе. Среди нескольких сотен собравшихся, из которых около половины имели прямое отношение к писательской деятельности, не нашлось никого, кто решился бы указать на то, что свобода печати, если это вообще что-то да значит, подразумевает право критиковать и возражать. Примечательно, что никто не привел ни единой цитаты из памфлета, которому якобы посвящалось заседание. Также не упоминалось о книгах, «убитых» в Англии и Соединенных Штатах во время войны. По сути, собрание стало демонстрацией в поддержку цензуры.

В этом нет ничего удивительного. Сегодня идея свободы мысли подвергается нападкам одновременно с двух сторон: с одной находятся ее теоретические недоброжелатели – апологеты тоталитаризма, а с другой – непосредственные, реальные враги в лице монополий и бюрократии. Любому писателю или журналисту, желающему оставаться честным, мешает скорее общественное настроение, чем возможные репрессии. Против него работают многочисленные факторы: сосредоточение средств массовой информации в руках горстки богачей; монополия на радио и кинематограф; нежелание публики тратить деньги на книги, из-за чего практически всем писателям приходится зарабатывать на жизнь литературной халтурой; вмешательство официальных структур, таких как Министерство информации и Британский совет, – они, безусловно, помогают автору выжить, но при этом отнимают у него время и диктуют свое мнение; а также продолжающаяся в течение последних десяти лет атмосфера войны, негативного воздействия которой не избежал никто.