В первые дни войны правительству было чрезвычайно трудно убедить граждан получить продовольственные книжки. На парламентских выборах, даже при наличии обновленного списка избирателей, зачастую случалось так, что менее половины электората участвовало в голосовании. Это свидетельствует об интеллектуальной пропасти между властями и теми, кем они руководят. Однако такая же пропасть лежит между интеллигенцией и простыми людьми. Журналисты, как видно из их предвыборных прогнозов, никогда не знают, за кого могут быть отданы голоса широких масс. Революционная пропаганда на удивление неэффективна. Церкви по всей стране пустуют. Сама идея попытаться выяснить, что думает обычный гражданин, вместо того, чтобы додумывать за него и диктовать ему правильные мысли, весьма непривычна и не встречает отклика. Опросы общественного мнения подвергаются яростной критике как «слева», так и «справа». И все же, вне всякого сомнения, какой-то механизм для его изучения необходим любому современному правительству, причем даже в большей степени в демократической стране, чем в тоталитарной. Одним из действенных инструментов этого механизма выступает способность правительства говорить с обычным человеком словами, которые тот понимает и на которые живо отреагирует.

Сегодня пропаганда, похоже, добивается успеха, только когда она совпадает с тем, с чем люди и так согласны. Например, во время нынешней войны правительство сделало чрезвычайно мало для поддержания морального духа населения: оно просто использовало существующий потенциал доброй воли. И ни одной политической партии не удалось заинтересовать общественность жизненно важными вопросами, например проблемой Индии. Однако когда-нибудь у нас может появиться по-настоящему демократическое правительство, которое захочет рассказать гражданам о том, что происходит и что нужно делать дальше, какие жертвы необходимы и почему. Для этого потребуются определенные механизмы, первый из которых – это правильно выбранные слова и тон. Сейчас, когда вы предлагаете выяснить, что представляет собой обычный человек, и пытаетесь сблизиться с ним, вас либо называют интеллектуальным снобом, который «разговаривает с массами свысока», либо подозревают в заговоре с целью создания английского гестапо. Такая практика свидетельствует о том, насколько отсталым – на уровне XIX века – остается наше представление о демократии.

Persuasion, 1944

Предложенное Дж. Оруэллом предисловие к повести «Скотный двор»

Идея создания этой книги впервые возникла в 1937 году, но написана она была лишь в конце 1943-го. К этому моменту стало ясно, что опубликовать ее будет весьма сложно (даже несмотря на нынешний дефицит книг, обеспечивающий «спрос» на все, что только можно назвать книгой). И действительно, рукопись отвергли четыре издателя подряд, причем лишь один из них сделал это по идеологическим мотивам. Двое других уже много лет печатали тексты антироссийской направленности, а у четвертого вообще не было никакой политической позиции. Один издатель взял было книгу, однако затем решил проконсультироваться в Министерстве информации, которое, по-видимому, посоветовало ему воздержаться от такого шага или же, по крайней мере, настоятельно рекомендовало не публиковать ее. Вот отрывок из его письма:

Я уже упоминал об ответе высокопоставленного чиновника из Министерства информации в отношении повести «Скотный двор». Должен признаться, его реакция заставила меня всерьез задуматься… Теперь и мне очевидно, что публикация этой книги в настоящее время может быть расценена как крайне опрометчивое решение. Если бы притча касалась диктаторов и диктаторских режимов в целом, тогда с ее изданием не было бы проблем. Однако, как я теперь сам это вижу, в ней настолько детально и узнаваемо описывается развитие событий в Советской России, а также два ее диктатора, что ни к каким другим диктатурам, кроме российской, она не может иметь отношения. И еще одно: притча не казалась бы столь оскорбительной, если бы господствующим классом в ней были бы не свиньи[28]. Полагаю, выбор свиней в качестве правящего сословия, несомненно, уязвит многих и особенно тех, кто склонен к обидчивости, а у русских как раз есть такая черта.

Подобные рассуждения – дурной знак. Разумеется, крайне нежелательно, чтобы та или иная правительственная структура обладала полномочиями цензурировать литературные произведения, открыто не финансируемые государством, – за исключением цензуры в целях безопасности, против которой в военное время никто не возражает. Однако главную угрозу для свободы мысли и слова сегодня представляет вовсе не прямое вмешательство Министерства информации или любого другого официального органа. Если издатели и редакторы стараются не освещать определенные темы, то они делают это не из опасения столкнуться с судебным преследованием, а из страха перед общественным мнением. В Великобритании интеллектуальная трусость – это худший враг, с которым приходится сталкиваться писателю или журналисту, и этот факт, как мне кажется, у нас пока еще не обсуждается должным образом.

Любой непредвзятый человек с опытом журналистской работы признает, что во время этой войны официальная цензура никому особо не досаждала. Мы не чувствовали, что нас «направляют», как случается при тоталитарных режимах, хотя это и было вполне ожидаемым. У прессы, правда, имеются некоторые обоснованные претензии по данному вопросу, однако в целом правительство вело себя в этом отношении вполне прилично и на удивление терпимо к мнениям меньшинства. Самое зловещее в литературной цензуре в Англии заключается в том, что она в основном носит добровольный характер.

Непопулярные идеи замалчивают, а неудобные факты скрывают без каких-либо официальных запретов. Любой, кто долго жил за пределами Англии, знает случаи, когда сенсационные новости, которые вполне могли бы оказаться на первой полосе, не попадали в британскую прессу – и не из-за вмешательства правительства, а в результате общего молчаливого согласия, что «не стоит» упоминать этот факт. Это легко понять, когда речь идет о ежедневных газетах. Британская пресса чрезвычайно централизована и преимущественно принадлежит состоятельным людям, у которых есть все основания проявлять бесчестность в определенных важных вопросах. Однако та же скрытая цензура действует в отношении книг, журналов, спектаклей, кинофильмов и радиопередач. В каждый отдельно взятый момент существует общепринятая точка зрения, совокупность идей, с которыми, как предполагается, все здравомыслящие люди должны безоговорочно согласиться. Не то чтобы какое-то мнение запрещено, но высказывать его «не принято» – точно так же в Викторианскую эпоху было «не принято» упоминать брюки в присутствии дам. Каждого, кто посмеет бросить вызов превалирующей точке зрения, с легкостью заставят замолчать. По-настоящему непопулярное видение проблемы обречено остаться без внимания ежедневной прессы и интеллектуальных журналов.