Сейчас доминирующая точка зрения требует от нас безоговорочно восхищаться Советской Россией. Это всем известно, и почти все этому следуют. Любая серьезная критика советского режима, любое разоблачение фактов, которые советское правительство предпочло бы скрыть, практически не имеют шанса быть опубликованными. И этот общенациональный заговор с целью польстить нашему союзнику, как ни странно, происходит на фоне подлинной интеллектуальной терпимости. Ибо, хотя и запрещено осуждать советское правительство, допустимо в разумных пределах ругать наше собственное. Нападки на Сталина не напечатает почти никто, однако подвергать критике Черчилля разрешается – во всяком случае, в книгах и журналах. И на протяжении пяти лет войны, в течение двух или трех из которых мы боролись за выживание, без каких-либо проблем было выпущено бесчисленное количество книг, брошюр и статей с призывами к компромиссному миру. Более того, они не вызвали заметного неодобрения. До тех пор, пока речь не заходит о престиже СССР, принцип свободы слова соблюдается неукоснительно. Есть и другие запретные темы, о некоторых из них я еще упомяну, но господствующее отношение к Советскому Союзу – это, пожалуй, самый серьезный симптом, и он формируется как бы сам собой, без давления со стороны.
Раболепие, с которым основная часть английской интеллигенции с 1941 года впитывала и транслировала российскую пропаганду, поражало бы, если бы она не вела себя подобным образом и прежде. По целому ряду спорных вопросов позиция русских слепо принималась, после чего она публиковалась с полным пренебрежением к исторической правде или интеллектуальным приличиям. Приведу лишь один пример: новостная служба Би-би-си отметила двадцать пятую годовщину основания Красной армии, не упомянув Троцкого. С тем же успехом можно отметить годовщину Трафальгарской битвы и не вспомнить Нельсона. Однако это не вызвало никаких протестов со стороны английской интеллигенции.
Освещая внутренние конфликты в оккупированных странах, британская пресса почти всегда вставала на сторону сил, пользующихся благосклонностью русских, и яростно обрушивалась на их противников, даже если приходилось замалчивать очевидные факты. Наиболее вопиющим случаем можно считать историю с полковником Михайловичем, главой югославских четников[29]. Русские, у которых в Югославии имелся свой протеже в лице маршала Тито, обвинили Михайловича в сотрудничестве с немцами. Британская пресса немедленно подхватила эти нападки. Сторонникам Михайловича не дали возможности оправдаться, а противоречащие этому обвинению факты просто не были опубликованы. В июле 1943 года немцы предложили 100 тысяч золотых крон за поимку Тито и такую же сумму за выдачу Михайловича. Британская пресса растиражировала информацию о награде за Тито, но лишь одна газета упомянула, и то мелким шрифтом, про вознаграждение за выдачу Михайловича, и обвинения в сотрудничестве с немцами продолжились. Схожие вещи происходили и во время гражданской войны в Испании. Тогда фракции республиканцев, которые русские были полны решимости сокрушить, подверглись безосновательной клевете в английской левой [так в тексте] прессе, и никакие аргументы в их защиту, даже в форме письма, не публиковались.
Сейчас не только серьезная критика в адрес СССР считается предосудительной, но и сам факт ее наличия в ряде случаев держится в секрете. Так, незадолго до своей смерти Троцкий написал биографию Сталина – по всей видимости, это сочинение было достаточно субъективным, однако оно, безусловно, пользовалось бы спросом. Один американский издатель взялся за опубликование книги, и она уже была отправлена в печать (насколько мне известно, даже начали рассылать сигнальные экземпляры), когда Советский Союз вступил в войну. Книга была немедленно отозвана из типографии. Ни слова об этом так и не попало в британскую прессу, хотя очевидно, что существование такой книги и ее запрет – новость, достойная нескольких абзацев.
Важно проводить различие между цензурой, которой английская литературная интеллигенция подвергает себя добровольно, и цензурой, иногда навязываемой влиятельными кругами. Не секрет, что некоторые темы нельзя обсуждать по той причине, что они затрагивают чьи-то «личные интересы». Самый известный пример – это мошенничество с патентованными лекарствами. Опять же не стоит забывать, что католическая церковь оказывает существенное влияние на прессу и может в какой-то степени заглушать критику в свой адрес. Скандал с участием католического священника почти никогда не получает огласки, в то время как о происшествии, в котором замешан священник англиканской церкви (как, например, это произошло с настоятелем англиканской церкви округа Стиффки), аршинными буквами сообщат все газеты. Произведения с антикатолическим уклоном крайне редко появляются на театральных подмостках и на киноэкране. Любой актер подтвердит, что пьеса или фильм, критикующие или высмеивающие католическую церковь, наверняка подвергнутся бойкоту в прессе и, скорее всего, обречены на провал. Однако все это в целом невинно или же, по крайней мере, объяснимо. Крупная структура будет защищать свои интересы всеми имеющимися у нее средствами, и в таких случаях нет смысла вести открытую пропаганду. Вряд ли можно ожидать, что Daily Worker[30] опубликует факты, представляющие СССР в неприглядном виде, как и то, что Catholic Gerald выступит с осуждением папы римского. Но каждому здравомыслящему человеку понятно, что являют собой Daily Worker и Catholic Gerald.
Беспокоит другое: там, где речь идет об СССР и его политике, нельзя ожидать разумной критики или хотя бы обыкновенной честности даже от либеральных [такой термин – на протяжении всей рукописи] писателей и журналистов, которых никто не принуждает изменить свои взгляды. Сталин неприкосновенен, и отдельные аспекты его политики серьезно обсуждать запрещено. Это правило практически повсеместно соблюдалось с 1941 года, однако фактически оно действовало (причем в большей степени, чем иногда думают) еще за десять лет до этого. В течение всего этого времени критика советского режима со стороны левых сил воспринималась с трудом. Выходило огромное количество антисоветской литературы, однако практически вся она написана с консервативных позиций, явно бесчестная, устаревшая и создана по низменным мотивам. С другой стороны, существовал такой же мощный и почти столь же бессовестный поток пророссийской пропаганды, и любого, кто пытался здраво обсуждать жизненно важные вопросы, подвергали бойкоту.
Безусловно, не возбранялось публиковать книги антироссийского содержания, но, решаясь на это, следовало быть готовым к тому, что практически вся серьезная пресса либо проигнорирует вас, либо исказит ваши идеи. И публично, и в частном порядке вас предупреждали, что так «не принято». Ваши размышления, возможно, и являлись правдой, однако это была «несвоевременная» правда, обнародование которой якобы играло на руку тем или иным реакционным силам. Обычно такую точку зрения обосновывали международной ситуацией и острой необходимостью в тесном англо-российском союзе. Вместе с тем надуманность этих аргументов была совершенно очевидна. Английская интеллигенция (или значительная ее часть) демонстрировала просто феноменальную лояльность Советскому Союзу, и в глубине души ее представители считали богохульством подвергать сомнению мудрость Сталина. События в России и в других странах следовало оценивать исходя из разных стандартов. Ярые противники смертной казни приветствовали массовые репрессии в ходе чисток 1936–1938 годов, и считалось вполне нормальным трубить о голоде в Индии, одновременно утаивая аналогичные факты, происходившие на Украине. Если уж такая практика наблюдалась до войны, то вряд ли следовало ожидать каких-либо изменений интеллектуальной атмосферы в лучшую сторону сейчас.
Однако вернемся к моей книге. Большинство английских интеллектуалов отреагирует на нее однозначно: «Это не следовало публиковать!» Естественно, рецензенты, поднаторевшие в искусстве поношения, будут критиковать ее не по политическим, но по сугубо литературным мотивам. Они наверняка заявят, что это скучная и пустая книжка, на которую не стоило тратить бумагу. Не исключено, что так оно и есть, однако вряд ли этим все ограничивается. Никто никогда не скажет, что ту или иную книгу «не следовало публиковать» по той единственной причине, что она скверная по содержанию. В конце концов, ежедневно печатается масса всевозможного вздора, и это никого не беспокоит. Английская интеллигенция – или же значительная ее часть – будет возражать против этого сочинения лишь потому, что оно порочит их Вождя и, по ее мнению, тем самым наносит ущерб делу прогресса. Если бы моя книга была написана с других позиций, никаких возражений не прозвучало бы, пусть даже ее литературные достоинства были бы гораздо менее скромными. Взять, к примеру, Клуб левой книги[31] – его успех за последние четыре-пять лет свидетельствует о том, что его члены готовы мириться как с откровенной ложью, так и с корявым стилем, лишь бы книга рассказывала о том, что их волнует.
