Tribune, 17 ноября, 1944

Журналист, который был со мной категорически не согласен по поводу массированных бомбардировок, не преминул добавить в ходе нашей беседы, что его при этом ни в коем случае нельзя считать пацифистом. По его словам, он понимал, что «гуннов обязательно нужно победить». Он лишь возражал против тех варварских методов, которые мы для этого используем.

Как мне представляется, вы приносите меньше вреда, сбрасывая бомбы на людей, чем называя их гуннами. Вполне объяснимо, что никто не хочет причинять смерть и ранения, если этого можно избежать, однако, как мне кажется, основной смысл заключается все же не в убийстве. Менее чем через сто лет мы все умрем, и большинство из нас – от омерзительного кошмара под названием «естественная смерть». Настоящее зло – это действовать таким образом, чтобы мирная жизнь стала невозможной. Война наносит ущерб самим основам цивилизации не теми материальными разрушениями, которыми она сопровождается (конечным результатом войны может быть даже увеличение совокупного производственного потенциала в мире), и даже не массовыми убийствами, а разжиганием чувства ненависти. Стреляя в своего врага, вы причиняете ему лишь вполне конкретное, единичное зло. Но, ненавидя его, выдумывая о нем ложь и заставляя детей верить в нее, требуя несправедливых условий мира, которые делают неизбежными дальнейшие войны, вы наносите ущерб не одному бренному поколению, а всему человечеству.

Как известно, наименее подвержены военной истерии солдаты, ведущие боевые действия. Они меньше кого бы то ни было склонны ненавидеть врага, проглатывать лживую пропаганду или требовать «карающего» мира. Почти у всех солдат – и это касается даже профессионалов в мирное время – весьма разумный взгляд на войну. Они осознают, что война – это отвратительное явление и что вместе с тем она зачастую бывает необходимой. Гражданским такое понимание дается с гораздо большим трудом. Отстраненное отношение солдата к войне в какой-то степени объясняется его чрезмерной усталостью, отрезвляющим воздействием постоянной угрозы для жизни и конфликтами с военными структурами. У обычного гражданина, находящегося в безопасности и сытости, чаще наблюдается избыток эмоций, и он склонен использовать их для выражения ненависти: к врагу, если он патриот, или к соотечественникам, если он пацифист. Однако менталитет войны – это то, с чем вполне можно бороться и что можно преодолеть, точно так же, как страх перед пулями. Проблема заключается в том, что ни союз «Залог мира»[10], ни ассоциация «Никогда больше» не в состоянии распознать менталитет войны, встретившись с его носителями. Между тем тот факт, что во время этой войны различные оскорбительные прозвища в адрес немцев – такие, как «гунн», – не прижились у широкой публики, представляется мне добрым знаком.

Одним из самых удивительных событий Первой мировой я считаю эпизод, который не был направлен на то, чтобы уничтожить противника. Напротив, он привел к спасению огромного числа жизней. Прежде чем начать масштабное наступление на Капоретто[11], немцы забросали итальянскую армию листовками с социалистической пропагандой. В них утверждалось, что немецкие солдаты готовы расстреливать своих офицеров и брататься с итальянскими товарищами и т. д. и т. п. Многие итальянцы поддались на эту агитацию, перешли на сторону немцев, чтобы побрататься с ними, – и попали в плен. Полагаю, над их простодушием откровенно посмеялись. Я слышал, что такая практика считается весьма разумным и гуманным способом ведения войны – чем она по существу и является, – если только ее единственная цель – спасти как можно больше жизней. И все же подобный трюк подрывает основы веры в человеческую солидарность так, как не смог бы ни один акт насилия.

Tribune, 4 августа, 1944

В наше время принято считать, что политическая литература – это плохая литература. В противном случае писатель, как правило, выглядит бунтарем, выражающим свое личное мнение, а не тем, кто проводит «линию партии». Господствующая точка зрения, какой бы она ни была, похоже, требует безжизненного, имитационного стиля. Политические диалекты, которые можно найти в брошюрах, передовицах, манифестах, официальных документах и речах заместителей министра, конечно же, различаются у разных партий, однако практически все они схожи в том, что в них почти никогда не встретишь свежих, ярких, незатертых оборотов речи. Когда слышишь, как какой-нибудь усталый оратор механически твердит с трибуны знакомые всем фразы: «звериный оскал», «неслыханные зверства», «железная пята», «кровавая тирания», «свободные народы мира», «встать плечом к плечу», – то зачастую возникает странное ощущение, что смотришь не на живого человека, а на манекен. Это впечатление усиливается, если на его очки падает свет, превращая их в пустые диски, за которыми нет глаз. И это не фигура речи. Оратор, использующий такого рода фразеологию, по существу уже стал машиной. Из его гортани вылетают звуки, но мозг не задействован, как это происходит, когда выступающий сам подбирает слова. Если речь неоднократно звучала из его уст, то нельзя исключать, что он уже перестал ее понимать. Так бывает с хористами в церкви. И этот сниженный порог сознания – если не обязательный, то довольно обычный фактор, благоприятствующий политическому конформизму.

Сегодня политическая речь и политическая литература главным образом призваны оправдать то, чему нет оправдания. Сохранение британского правления в Индии, чистки и массовые депортации в России, атомную бомбардировку Японии, безусловно, можно попытаться обелить, но лишь посредством аргументов, которые слишком жестоки для большинства людей и расходятся с заявленными целями политических партий. Исходя из этого, политический язык должен состоять в основном из эвфемизмов, бессодержательных вопросов и расплывчатых формулировок. Когда беззащитные деревни подвергаются бомбардировкам, жителей выгоняют в чистое поле, домашний скот расстреливается из пулеметов, а дома сжигаются – это называется «мирным урегулированием». Когда миллионы крестьян лишаются своих домов и вынуждены скитаться по дорогам страны, имея при себе лишь скудный скарб, – это именуется «перемещением населения» или «уточнением границ». Когда людей годами без суда и следствия держат в тюрьмах, пускают им пулю в затылок или отправляют валить лес в Заполярье и умирать в лагерях от цинги, – это объявляется «устранением ненадежных элементов». Такая фразеология пригождается, если требуется как-то обозначить определенные вещи, не создавая их образ в воображении читателя или слушателя. Представьте себе, к примеру, благополучного английского профессора, выступающего в защиту российского тоталитаризма. Этот человек не может заявить прямо: «Я полагаю, что в тех случаях, когда это приведет к нужным результатам, надо убивать своих оппонентов». Поэтому, скорее всего, он выразится примерно так: «Безусловно допуская, что у советского режима есть черты, которые гуманисты склонны осуждать, мы должны, я полагаю, все же согласиться с тем, что определенное ограничение прав на политическую оппозицию всегда сопутствует переходным историческим периодам и те трудности, с которыми пришлось столкнуться русскому народу, в дальнейшем окупятся существенными достижениями в различных областях».

Напыщенный стиль сам по себе является своего рода эвфемизмом в политической речи и политической литературе. Масса латинских слов ложится на факты, как мягкий снег, размывая очертания и скрадывая детали. Главный враг четкого, ясного языка – неискренность. Когда у кого-то реальные цели отличаются от декларируемых, он инстинктивно прибегает к длиннотам и устаревшим идиомам, как каракатица, брызжущая в минуты опасности чернилами. В наш век не существует такого понятия, как «держаться подальше от политики». Все сегодняшние проблемы – политические, а сама политика – это нагромождение лжи, уверток, глупости, ненависти и шизофрении. Когда отравлена общая атмосфера, неизбежно страдает и язык. Думаю, рано или поздно выяснится (это лишь предположение, которое мне пока нечем подтвердить), что немецкий, русский и итальянский языки за последние десять-пятнадцать лет благодаря диктатуре пришли в упадок.