Для большинства людей эта проблема не стоит в такой форме, поскольку их жизнь и так разделена. В действительности они живут лишь в часы досуга, и в эмоциональном отношении ничто не связывает их деловую деятельность с политической. По большому счету, от них, как правило, и не ждут, чтобы они ради политической лояльности принижали свою профессию. А вот от художника, в особенности от писателя, именно этого и добиваются – по сути, это единственное, что постоянно требуют от них политики. Если писатель отвергает такие притязания, это не значит, что он обрек себя на бездействие. В любом из двух своих воплощений, каждое из которых в определенном смысле и составляет его целое, он может, если понадобится, действовать не менее решительно и жестко, чем все остальные. Однако его творчество в той мере, в какой оно имеет хоть какую-то ценность, всегда будет результатом усилий более здравомыслящего «я», которое остается в стороне, фиксирует все происходящее и признает его необходимость – но отказывается обманываться относительно истинной природы этих событий.

Politics and Letters, 1948

В начале своего первого радиовыступления[42] я заявил, что наше время вряд ли можно назвать веком беспристрастной критики. Это эпоха причастности, а не отстраненности, и сегодня особенно трудно увидеть литературные достоинства в книге, с выводами которой ты не согласен. Политика – в самом широком смысле этого слова – вторглась в литературу и отныне правит бал. Именно по этой причине мы теперь так остро чувствуем борьбу между личностью и обществом. Когда задумываешься о том, насколько сложно сейчас выдавать честную, непредвзятую критику, становится понятно, какие угрозы подстерегают литературу в ближайшем будущем.

Мы живем в эпоху, когда существование независимой личности находится под угрозой (возможно, следовало бы лучше сказать: в эпоху, когда над человеком нависла угроза утратить иллюзию своей независимости). Ведя речь о литературе и – прежде всего – о критике, мы инстинктивно воспринимаем свободу личности как нечто само собой разумеющееся. Вся современная европейская литература – я веду речь о литературе последних четырехсот лет – построена на концепции интеллектуальной честности или, если вам будет угодно, на максиме Шекспира «Своей природе верен будь!». Первое, чего мы требуем от писателя, – это чтобы он не лгал, говорил то, что на самом деле думает и чувствует. Худшая характеристика для произведения искусства, – это то, что оно неискреннее. И к критике это относится даже в большей степени, чем к литературе, в которой всегда присутствует определенная доля позерства, манерничанья и даже откровенного лукавства. Это не имеет принципиального значения, если только писатель не лжет в самом главном. Современная литература – по существу, явление глубоко индивидуальное. Она либо правдиво выражает мысли и чувства личности, либо не стоит ровным счетом ничего.

Как я уже упоминал, для нас это утверждение – нечто само собой разумеющееся, однако стоит облечь его в слова, как осознаешь, какая над литературой нависла угроза. Ведь сейчас царит эпоха тоталитарного государства, которое не предоставляет – а возможно, и не в состоянии предоставить – личности никакой свободы. Когда упоминается тоталитаризм, сразу же вспоминается Германия, Россия, Италия. Однако, как я полагаю, нужно быть готовым к тому, что это явление способно распространиться по всему миру. Времена свободного капитализма подходят к концу, и страны одна за другой внедряют централизованную экономику, которую можно назвать социализмом или государственным капитализмом, как кому больше нравится. Это означает, что иссякает и экономическая свобода личности, то есть существенно подрывается сама возможность поступать так, как хочется: выбирать себе работу, передвигаться куда угодно по всей планете. До недавнего времени трудно было предвидеть последствия таких перемен. Никто в полной мере не осознавал, что исчезновение экономической свободы окажет влияние на интеллектуальную свободу. Социализм обычно воспринимался как некая разновидность либеральной системы с высокой моралью. Расчет строился на том, что государство возьмет на себя заботы о вашем экономическом благоденствии и освободит от страха перед нищетой, безработицей и т. д., но при этом не будет вмешиваться в частную интеллектуальную жизнь. Что искусство будет процветать так же, как в эпоху либерального капитализма, и даже в большей степени, поскольку художник отныне не будет подвержен экономическому принуждению.

Однако теперь, на основании накопленного опыта, приходится признать, что эти идеи оказались иллюзиями. Тоталитаризм посягнул на свободу мысли в невиданных ранее масштабах. И важно понимать, что его контроль не только носит негативный характер, но и преследует конструктивные цели. Он не просто запрещает вам выражать – даже допускать – определенные мысли, но и диктует, о чем именно вам следует думать. Он создает для вас идеологию, стремится управлять вашими эмоциями, пытается установить кодекс поведения. Насколько это возможно, изолирует вас от внешнего мира, замыкает в искусственной среде, в которой вы оказываетесь лишены критериев для сравнения. Тоталитарное государство старается контролировать мысли и чувства граждан, по меньшей мере, в такой же степени, в какой оно контролирует их действия.

В этой связи возникает весьма значимый для нас вопрос: выживет ли литература в такой атмосфере? Думаю, следует ответить предельно кратко: нет, не выживет. Если тоталитаризм превратится в общемировое и постоянное явление, то литература – какой мы ее знали – перестанет существовать. И нет смысла утверждать – хотя на первый взгляд это и кажется допустимым, – будто бы исчезнет лишь литература, созданная в Европе после Ренессанса.

Имеется несколько значительных различий между тоталитаризмом и другими существовавшими в прошлом ортодоксальными системами – как в Европе, так и на Востоке. Наиболее важное заключается в том, что эти системы практически не менялись, а если и менялись, то медленно. В средневековой Европе церковь диктовала, во что следует верить, но она, по крайней мере, позволяла человеку придерживаться одних и тех же убеждений от рождения до смерти. Она не требовала, чтобы в понедельник верили в одно, а во вторник – в другое. И сегодня так же дело обстоит для приверженца любой ортодоксальной церкви: христианской, индуистской, буддистской, мусульманской. В каком-то смысле круг его мыслей изначально ограничен, однако эти ограничения он соблюдает всю свою жизнь, и на его религиозные чувства никто не посягает.

При тоталитаризме все происходит с точностью до наоборот. Особенность тоталитарного государства заключается в том, что оно контролирует мысли своих подданных – и не фиксирует их на чем-то постоянном. Устанавливает неоспоримые догмы – и меняет их изо дня в день. Нуждается в догмах, так как ему необходимо абсолютное повиновение граждан, – и не может обойтись без изменения этих догм, что продиктовано потребностями силовой политики режима. Объявило себя непогрешимым – и в то же время ставит под сомнение само понятие объективной истины.

Возьмем самый простой и вместе с тем очевидный пример: до сентября 1939 года каждый гражданин Германии должен был относиться к русскому большевизму с ужасом и отвращением, а после сентября 1939 года – с восхищением и симпатией. Если Россия и Германия вступят в войну друг с другом – что может произойти в ближайшие несколько лет, – то нам неизбежно придется вновь наблюдать очередную резкую перемену. Как предполагается, чувства гражданина Германии, его любовь и ненависть при необходимости должны незамедлительно изменяться на прямо противоположные.