Левые правительства почти всегда разочаровывают своих сторонников, поскольку, даже когда удается достичь обещанного ими процветания, обязательно возникает необходимость пережить трудный переходный период, о котором прежде если и упоминалось, то лишь вскользь. Вот и сейчас мы видим, как наше правительство, находясь в крайне тяжелом экономическом положении, вынуждено, по существу, преодолевать последствия своей же собственной пропаганды. Кризис, в котором мы находимся, – это не какое-то внезапное бедствие, типа землетрясения, и вызван он был не войной – она лишь усугубила его. Еще десятки лет назад можно было предвидеть, что произойдет нечто подобное. Начиная с XIX века наш национальный доход, который частично зависел от иностранных инвестиций, частично – от надежных рынков сбыта и дешевого сырья из колониальных стран, был крайне нестабильным. Было ясно: рано или поздно что-то пойдет не так, и мы будем вынуждены уравновешивать экспорт с импортом. И когда это произойдет, уровень жизни в Англии, включая качество жизни рабочего класса, неизбежно снизится, по крайней мере, на какое-то время. Однако левые партии, которые громогласно выступали против империализма, никогда вразумительно не разъясняли этих фактов. Иногда они были готовы признать, что британские рабочие в определенной степени живут за счет обворовывания стран Азии и Африки, но при этом они всегда стремились создать впечатление, что мы, отказавшись от награбленного, как-то сумеем сохранить свое процветание. А ведь рабочих, главным образом, и завлекали социалистическими идеями, утверждая, что их эксплуатируют, – тогда как грубая правда заключалась в том, что в действительности они сами выступали в роли эксплуататоров.

Сейчас, судя по всему, наступил момент, когда условия жизни рабочего класса невозможно сохранить на достигнутом уровне, не говоря уже об их улучшении. Даже если мы заставим богатых уйти, народным массам все равно придется либо меньше потреблять, либо больше производить. Не преувеличиваю ли я масштабы хаоса, в котором мы оказались? Возможно, это так, и я буду только рад обнаружить, что ошибаюсь. Однако мне бы хотелось подчеркнуть, что сама эта проблема не подлежит откровенному обсуждению среди людей, придерживающихся левой идеологии. Такие меры, как снижение зарплаты и увеличение продолжительности рабочего дня, считаются по сути антисоциалистическими и, следовательно, должны быть изначально отвергнуты, какой бы удручающей ни была экономическая ситуация. Гораздо безопаснее уклоняться от решения проблем, притворившись, что мы можем все исправить, перераспределив существующие доходы.

Принять ортодоксию – значит навсегда унаследовать неразрешенные противоречия. Возьмем, к примеру, тот факт, что все разумные люди испытывают отвращение к индустриализации и ее последствиям, но при этом они осознают, что борьба с бедностью и освобождение рабочего класса требуют наращивания ее масштабов. Или же вспомним, что некоторые абсолютно необходимые работы выполняются только по принуждению. Вот еще одно противоречие: невозможно успешно осуществлять внешнюю политику без наличия мощных вооруженных сил. Подобных примеров множество. Каждый раз напрашивается вывод, который совершенно очевиден, но доступен лишь тем, кто не подвержен влиянию официальной идеологии. Обычная же реакция в таких случаях – задвинуть вопрос, так и не получивший ответа, в дальний угол своего сознания и продолжать жонглировать фразами с противоречивым смыслом. Нет нужды долго рыться в периодических изданиях, чтобы обнаружить последствия такого мышления.

Я, конечно же, не собираюсь утверждать, что духовная бесчестность свойственна одним лишь социалистам и представителям левых сил или что она в наибольшей степени распространена среди них. Дело в том, что принятие любой политической доктрины, по-видимому, просто несовместимо с литературной честностью и принципиальностью. Это в равной степени относится к таким движениям, как пацифизм и индивидуализм, хотя они и заявляют, что находятся вне повседневной политической борьбы. На самом деле все слова, кончающиеся на «изм», похоже, влекут за собой атмосферу пропаганды. Верность той или иной общественно-политической группировке необходима, однако, пока литература остается продуктом деятельности индивидуумов, для нее такая приверженность подобна яду. Как только та или иная доктрина начинает воздействовать на литературу – пусть даже вызывая с ее стороны лишь неприятие, – результатом становится фальсификация, а зачастую и фактическое разрушение творческого потенциала.

Что же из этого следует? Нужно ли заключить, что обязанность каждого писателя – «держаться подальше от политики»? Конечно нет! Как я уже сказал, ни один разумный человек не может ее сторониться – собственно говоря, и не сторонится в такое время, как наше. Я лишь предлагаю более четко, чем сейчас, разграничить наши политические привязанности и преданность литературе. Кроме того, следует признать, что готовность совершать неприятные, но вместе с тем необходимые поступки вовсе не требует бездумного соглашательства с заблуждениями, которые им обычно сопутствуют.

Когда писатель начинает заниматься политикой, он должен делать это как гражданин, как человек, но не как писатель. Я не считаю, что он имеет право, руководствуясь исключительно своими чувствами, уклоняться от будничной грязной работы в сфере политики. Подобно многим другим, ему, возможно, предстоит выступать в продуваемых сквозняками аудиториях, писать мелом лозунги на тротуарах, агитировать избирателей распространять листовки и даже, если это необходимо, участвовать в гражданских войнах. Но, что бы он ни делал, служа своей партии, он никогда не должен творить в ее интересах. Его задача заключается в том, чтобы четко прояснить: творчество – это нечто особенное, не имеющее к политической деятельности никакого отношения. Действуя в соответствии с поставленными задачами, ему необходимо быть готовым полностью отвергнуть, когда это потребуется, официальную идеологию. Ему нельзя ни при каких условиях отклоняться от логики мысли, даже если она способна привести к еретическим выводам. Он не должен категорически возражать против того, чтобы раскрыли его неортодоксальность, поскольку рано или поздно так и произойдет. Не исключено даже, что для писателя это плохой знак, если его сегодня не подозревают в реакционных тенденциях, точно так же, как 20 лет назад было плохим знаком, если его не считали человеком, симпатизирующим коммунизму.

Но означает ли все это, что писатель должен не только противиться диктату политических боссов, но и воздерживаться от упоминания политики в своих книгах? Еще раз: конечно же нет! Нет причин, по которым он должен избегать этого, если ему так хочется. Но пусть он говорит о ней как частное лицо, как сторонний наблюдатель, как, на крайний случай, партизан, оказавшийся на фланге регулярной армии. Подобная позиция вполне совместима с обычной – и полезной – политической активностью. Если писатель, например, считает, что войну необходимо выиграть, пусть он в ней участвует как солдат, отказавшись при этом прославлять ее в своих книгах. Иногда, если писатель честен, происходит так, что его произведения и политическая деятельность фактически противоречат друг другу. Бывают случаи, когда это нежелательно, но тогда выход заключается не в том, чтобы принудительно искажать свои побуждения, а в том, чтобы промолчать.

Кто-то посчитает пораженческим или двусмысленным мой совет творческой личности, когда назревают конфликты, разделить свою деятельность на две части. Однако я просто не вижу, как практически он может поступить иначе. Замыкаться в башне из слоновой кости бессмысленно и нежелательно. Подчинять свою личность не только партийной машине, но даже партийной идеологии, значит поставить на себе крест как на писателе. Мы весьма болезненно переживаем эту дилемму потому, что осознали необходимость заниматься политикой, но в то же время понимаем, насколько это грязное и унизительное дело. И большинство из нас все еще верит в то, что любой выбор, даже политический, лежит между добром и злом, и, если что-то необходимо, значит, оно правильно. Думаю, нам следует избавиться от этого убеждения, которое уместно лишь в самом юном возрасте. В политике приходится рассчитывать исключительно на выбор между большим и меньшим злом, при этом бывают ситуации, которые возможно преодолеть, лишь уподобившись дьяволу или сумасшедшему. Война, например, может оказаться необходимостью, хотя это, безусловно, ненормально. Даже всеобщие выборы нельзя считать приятным или поучительным зрелищем. И если уж ты вынужден принимать во всем этом участие – а, на мой взгляд, каждому приходится это делать, за исключением тех, кто готов оправдаться старостью, глупостью или лицемерием, – то нужно суметь сберечь свое «я».