Наш век – это век политики. Война, фашизм, концентрационные лагеря, резиновые дубинки, атомные бомбы и прочее в таком роде – вот о чем мы каждодневно пишем, даже если не называем вещи напрямую. И мы ничего не можем с этим поделать. Если ты оказался на тонущем судне, то все твои мысли будут только о кораблекрушении. Однако тем самым не только существенно ограничивается круг тем для размышления, но и наше отношение к литературе окрашивается пристрастиями, которые, как мы порой осознаем, не относятся к числу литературных. У меня часто возникает ощущение, что даже в лучшие времена литературная критика представляет собой сплошной обман, поскольку в отсутствие каких-либо общепринятых критериев – любой объективной внешней ссылки, которая могла бы подсказать, какую книгу можно считать «хорошей», а какую «плохой» – всякое литературное суждение состоит лишь в том, чтобы сформировать набор правил для оправдания интуитивного предпочтения. Истинной реакцией читателя на книгу (если она вообще вызывает у него хоть какой-то отклик) обычно является «нравится» или же «не нравится», а все остальное – это лишь попытка рационально объяснить данный выбор. Однако, как мне представляется, подобный критерий не идет вразрез с литературными принципами, им противоречит следующий подход: «Эта книга соответствует моему мировоззрению, и поэтому мне необходимо найти в ней какие-то достоинства». Разумеется, можно, расхваливая книгу по политическим мотивам, быть при этом вполне искренним и действительно принимать ее. Вместе с тем, зачастую случается так, что чувство идейной солидарности с автором произведения вынуждает идти на откровенную ложь. Любой, кому доводилось рецензировать книги в периодических изданиях политического характера, это хорошо знает. Да и в целом, если ты пишешь для газеты, чьи взгляды разделяешь, то поддакиваешь ей, а если для газеты неблизкой тебе политической направленности, то умалчиваешь о своих взглядах. В любом случае бесчисленные произведения, спорные по своей идеологической ориентации – за Советскую Россию или против, за сионизм или против, за католическую церковь или против и т. д., – получают соответствующую оценку еще до того, как будут прочитаны, а по существу, даже еще прежде, чем будут написаны. Заранее известно, какие отклики появятся в этой газете, а какие – в той. И при всей практике бесчестности, которую уже едва ли осознают, поддерживается видимость того, что для оценки книг применяются подлинно литературные критерии.
Безусловно, вторжение политики в литературу было неизбежным. Оно бы все равно произошло, даже не возникни такой феномен, как тоталитаризм, поскольку у нас появились угрызения совести, которых не было у наших дедов, в результате осознания чудовищных несправедливостей и страданий, существующих в мире. И это мучительное чувство вины, побуждая нас ее искупить, делает невозможным чисто эстетическое отношение к жизни. Сегодня никто не смог бы посвятить себя литературе так самозабвенно, как Джойс или Генри Джеймс. Но к сожалению, приняв на себя политическую ответственность, мы тем самым подчиняемся ортодоксальным доктринам и «партийным установкам» со всеми вытекающими отсюда последствиями: робостью и бесчестием.
В отличие от писателей Викторианской эпохи, у нас есть тот недостаток, что мы живем среди четких политических идеологий и заранее знаем, какие идеи будут признаны еретическими. Современный писатель живет и пишет в постоянном страхе – и не перед общественным мнением в широком смысле этого слова, а перед мнением той группы, к которой он принадлежит. К счастью, таких групп, как правило, несколько. Однако существует и доминирующая ортодоксия, противостоять которой весьма рискованно, поскольку зачастую этот шаг означает сократить свои доходы наполовину на долгие годы вперед. Очевидно, что около пятнадцати последних лет такой доминирующей ортодоксией, наиболее влиятельной среди молодежи, является «левизна». Для нее ключевыми словами становятся «прогрессивный», «демократический» и «революционный». Ну а к ярлыкам, которых приходится опасаться, отнесены: «буржуазный», «реакционный», «фашистский». В наши дни практически каждый человек, включая большинство католиков и консерваторов, является «прогрессивным» – или желает, чтобы его таковым считали. Никто и никогда, насколько мне известно, не назовет себя «буржуазным». Точно так же и тот, кто достаточно грамотен, чтобы знать это слово, ни за что не признает за собой антисемитизма. Все мы, как на подбор, настоящие демократы, антифашисты, антиимпериалисты, презирающие классовые различия, выступающие против расовых предрассудков и так далее и тому подобное. Ни у кого нет сомнений в том, что нынешняя «левая» ортодоксия предпочтительнее довольно снобистской, ханжеской, консервативной ортодоксии, доминировавшей 20 лет назад, когда самыми влиятельными литературными журналами были Criterion и (более низкопробный) London Mercury. Ведь, как ни крути, заявленная цель «левых» – это создание жизнеспособного общества, о котором действительно мечтает большинство людей. Однако у «левых» также есть своя ложь, а их отказ признать это делает невозможным серьезное обсуждение определенных вопросов.
Вся левая идеология – как научная, так и утопическая – разработана теми, кто не ставил перед собой непосредственной задачи прийти к власти. Именно поэтому она была экстремистской и с очевидным презрением относилась к монархам, правительствам, законам, тюрьмам, полиции, армии, знаменам, границам, патриотизму, религии, общепринятой морали – то есть ко всему существующему порядку вещей. Мы еще помним, как левые силы во всех странах боролись против тирании, казавшейся непобедимой, и было легко предположить, что стоит свергнуть вот эту конкретную тиранию (капитализм), и социализм сразу же займет ее место. Более того, левые унаследовали от либералов некоторые весьма спорные верования, например: правда непременно восторжествует, подавлять означает губить самих себя или человек по природе своей добр, а злым он становится только под влиянием окружающих условий. Эта доктрина перфекционизма присуща почти всем нам, и именно под ее воздействием мы протестуем, когда, например, лейбористское правительство выделяет огромные средства дочерям короля или же проявляет нерешительность по поводу национализации сталелитейной промышленности. Однако, всякий раз сталкиваясь с жестокой реальностью, мы начинаем мучиться противоречиями, не желая в этом признаваться.
Первым серьезным ударом по левой идеологии стала русская революция. В силу целого ряда достаточно сложных причин практически все английские левые были вынуждены охарактеризовать режим, установленный в результате этой революции, как «социалистический», в то же время молчаливо признавая, что его сущность и практика чужды всему, что понимается под «социализмом» в самой Англии. В результате выработалось какое-то извращенное мышление, допускающее, что такое понятие, как «демократия», может иметь два несовместимых значения, а такие действия, как создание концентрационных лагерей или массовая депортация, – быть одновременно правильными и неправильными.
Следующим ударом по левой идеологии стал подъем фашизма, который своими успехами уничтожил свойственные левым силам пацифистские и интернационалистские устремления, что, однако, не привело к существенному пересмотру этой идеологии. Опыт фашистской оккупации убедил европейцев в том, что уже давно было известно из собственного опыта колониальным народам: классовые противоречия не имеют первостепенного значения, поскольку существует такое понятие, как общенациональные интересы. После Гитлера стало трудно всерьез рассуждать о «внутреннем враге» и о том, что национальная независимость ничего не значит. И хотя все мы об этом знаем и при необходимости действуем, исходя из данного знания, по-прежнему преобладает ощущение, что заявить об этом прямо означало бы совершить предательство. Наконец, самая большая трудность заключается в том, что левые силы сейчас у власти, и поэтому они обязаны взять на себя всю полноту ответственности, принимая выверенные решения.
