Они были похожи на призраки, явившиеся неизвестно откуда и готовые исчезнуть в темноте ночи.

Дю Руа высоко поднял руку со спичкой, чтобы ярче осветить отражавшиеся в зеркале фигуры и с торжествующим смехом произнес:

— Вот идут миллионеры!

Прошло два месяца со дня покорения Марокко. Франция, захватив Танжер, владела теперь всем африканским побережьем Средиземного моря до Триполи и гарантировала долг вновь присоединенной страны.

Говорили, что два министра заработали на этом до двадцати миллионов, и при этом почти открыто называлось имя Ларош-Матье.

Что касается Вальтера, то весь Париж знал, что он выгадал на этом деле вдвойне: заработал тридцать или сорок миллионов на займе и от восьми до десяти миллионов на медных и железных рудниках и на огромных участках земли, купленных за бесценок до завоевания и перепроданных колонизационным компаниям сразу же после французской оккупации.

В несколько дней он стал одним из властелинов мира, одним из тех всесильных финансистов, которые могущественнее королей, перед которыми склоняются все головы и немеют уста, которые вызывают на свет всю низость, подлость и зависть, таящиеся в глубине человеческого сердца.

Это уже не был еврей Вальтер, владелец подозрительного банка, издатель сомнительной газеты, депутат, подозреваемый в низких проделках. Это был господин Вальтер, богатый «израильтянин».

И он захотел показать это.

Зная, что князь Карлсбургский, владевший одним из прекраснейших особняков на улице Фобур-Сент-Оноре, с садом, выходившим на Елисейские поля, находился в затруднительном положении, Вальтер предложил ему в двадцать четыре часа продать весь дом со всей обстановкой, не переставляя ни одного стула. Он давал ему за это три миллиона. Соблазненный этой суммой, князь согласился.

На следующий день Вальтер устроился в своем новом жилище.

Тогда ему прошла в голову другая мысль, настоящая мысль победителя, который хочет завоевать Париж, мысль, достойная Бонапарта.

В это время весь город ходил смотреть на большую картину венгерского художника Карла Марковича, изображавшую Христа, шествующего по водам, которая была выставлена у знатока картин, торговца Жака Ленобля.

Художественные критики были в восторге и объявили эту картину лучшим произведением нашего века.

Вальтер купил ее за пятьсот тысяч франков и перевез к себе, прекратив таким образом ежедневный поток любопытных и заставив говорить о себе весь Париж; одни ему завидовали, другие порицали, третьи одобряли.

Затем он объявил в газетах, что собирается пригласить к себе, как-нибудь вечером, всех видных представителей парижского общества посмотреть великое творение иностранного художника, чтобы никто не мог упрекнуть его в том, что он лишил всех возможности любоваться этим произведением искусства.

Двери его дома будут открыты для всех. Каждый сможет войти. Достаточно будет предъявить при входе пригласительное письмо.

Приглашение было составлено так:

В постскриптуме мелким шрифтом было напечатано: «После двенадцати часов танцы».

Таким образом, желающие смогут остаться, и среди них Вальтеры наберут себе новых знакомых.

Остальные посмотрят со светским любопытством — наглым или равнодушным— картину, особняк, хозяев и уйдут, как пришли.

Но старик Вальтер отлично знал, что впоследствии они снова придут к нему, как приходили к его собратьям-евреям, разбогатевшим подобно ему.

Прежде всего нужно было, чтобы все титулованные особы, имена которых упоминались в газетах, посетили его дом; и он знал, что они его посетят, что они придут посмотреть на человека, который в полтора месяца нажил пятьдесят миллионов, придут посмотреть на тех, кто у него будет, придут, наконец, потому, что у него хватило уменья и находчивости позвать их полюбоваться христианской картиной у себя, сына Израиля.

Казалось, он им говорил: «Смотрите, я заплатил пятьсот тысяч франков за религиозный шедевр Марковича «Иисус, шествующий по водам», и этот шедевр останется у меня, останется навсегда в доме еврея Вальтера».

В свете, в обществе герцогинь и «Жокей-Клуба»[47] долго обсуждали это приглашение и решили, что оно, в сущности, ни к чему не обязывает. Каждый пойдет туда, как раньше ходил смотреть акварели в галерею Пти. Вальтерам принадлежит шедевр искусства; они на один вечер открывают свои двери всем тем, кто желает им полюбоваться. Что может быть лучше?

В течение двух недель «Vie Française» каждый день помещала какую-нибудь заметку об этом вечере тридцатого декабря, стараясь разжечь общее любопытство.

Успех патрона бесил Дю Ру а.

До этого пятьсот тысяч франков, которые он получил вымогательством у своей жены, казались ему богатством, но теперь, сравнивая свое жалкое состояние с дождем миллионов, пролившимся возле него, причем ему не удалось поймать хотя бы частицу этого, он считал себя бедняком, нищим.

Его завистливая злоба росла с каждым днем. Он был зол на весь мир — на Вальтеров, у которых перестал бывать, на жену, которая отговорила его от покупки мароккских акций, обманутая Ларошем, а главным образом, на самого Лароша, который, воспользовавшись его услугами, надул его и продолжал у них обедать два раза в неделю.

Жорж служил ему секретарем, агентом, переписчиком, и, когда он писал под диктовку министра, им овладевало безумное желание задушить этого торжествующего фата. Как министр Ларош не имел успеха и, чтобы сохранить за собой портфель, должен был скрывать, что этот портфель туго набит золотом. Но Дю Руа чувствовал это золото во всем — в более высокомерном тоне этого адвоката-выскочки, в его манерах, ставших более развязными, в большей смелости его утверждений, в его самоуверенности.

Ларош парил теперь в доме Дю Руа; он занял место графа де Водрека, приходил обедать в те же дни, что и тот, и обращался с прислугой как второй хозяин.

Жорж едва выносил его и бесился, как собака, которая готова укусить, но не смеет. Зато он часто бывал груб и резок с Мадленой, которая пожимала плечами и обращалась с ним как с невоспитанным ребенком. Она удивлялась тому, что он всегда в дурном настроении, и повторяла:

— Я тебя не понимаю. Ты постоянно недоволен, а между тем твое положение прекрасно.

Он поворачивался к ней спиной и ничего не отвечал.

Он объявил сперва, что ни за что не пойдет на вечер к Вальтеру и что ноги его больше не будет у этого гнусного еврея.

В течение двух месяцев г-жа Вальтер ежедневно писала ему, умоляла его прийти, назначить свидание где угодно, чтобы дать ей возможность, как она говорила, передать ему семьдесят тысяч франков, которые она для него выиграла.

Он не отвечал на эти письма, полные отчаяния, и бросал их в огонь. Он и не думал отказываться от своей доли в общем выигрыше, но хотел измучить ее, извести своим презрением, растоптать ее. Она была слишком богата! Он хотел показать свою гордость.

Когда, в день осмотра картины, Мадлена стала доказывать ему, что он сделает большую ошибку, если не пойдет к Вальтерам, он ответил:

— Оставь меня в покое. Я останусь дома.

Потом, после обеда, он вдруг объявил:

— Придется все-таки отбыть эту повинность. Одевайся скорее.

Она этого ожидала.

— Я буду готова через четверть часа, — сказала она.

Одеваясь, он все время ворчал и даже в карете продолжал изливать свою желчь.

Парадный двор Карлсбургского особняка был освещен четырьмя электрическими фонарями, которые стояли по углам и были похожи на четыре маленькие голубоватые лупы. Роскошный ковер покрывал ступени подъезда, и на каждой из них неподвижно, как статуи, стояли лакеи в ливреях.