— Не врите, Адель, — уж, наверное, Бажоев заплатил…

— Да, он-то заплатил, потому что он ужасно какой благородный, а другой не заплатит, и ничего с него не возьмешь. Нас обидеть легко… Мы не хористки, не кокотки, скандала поднять не смеем, должны репутацией дорожить…

Криккель считал:

— Следовательно, вы, Эвелина, Жозя — по полтораста, да Люлю триста… семьсот пятьдесят… Уф, даже в жар бросает!..

— Может быть, Люську к концу ужина привезти?

Криккель оживился:

— Эту? Горничную-то? Которая русскую пляшет и песни поет? Привезти, непременно привезти! Панамидзе от нее без ума…

— Двести пятьдесят рублей, — сказала Адель. Криккель инда крякнул.

— Это почему же?

— Для круглости счета. Чтобы уж ровно тысяча.

— Но за что?

— За оригинальность.

— Вы цените эту особу выше себя самой?

— Нашей сестры в Питере много, а Люська — в своем роде, единственный экземпляр.

— Полно, пожалуйста. Кого вы морочите? На Никольском рынке, — вот где прислугу нанимают, этих ваших Люсек — прямо из деревни — сколько угодно.

— Вот и поищите себе Люську на Никольском рынке, — спокойно сказала Адель, — а наша пусть останется при нас.

— Тьфу! Ну, только ради Панамидзе… человек-то больно нужный…

— Не скаредничайте, не жалейте, — ласково говорила Адель. — Ведь уж не даром вы затеяли этот ужин. Истратите две-три тысячи, а делишек обделаете на сто. Так не грех за то побаловать и нас, бедненьких…

— Скидки не будет?

— А ни-ни. Prix fixe. С какой стати? У нас клиентуры — хоть отбавляй. И то придется обидеть кого-нибудь для вас. Ей-Богу, все вечера расписаны на две недели вперед.

— Министр вы, Адель.

— Да уж министр ли, нет ли, а денежки пожалуйте.

— Но я буду надеяться: все будет аккуратно и благородно?

— Так, что благодарить приедете и браслет мне от Фа-берже привезете.

— И уж без всяких гримас, обид, жеманств и фокусов?

— Говорю: браслет привезете.

Криккель уехал. Проводив его, Адель заметила за дверью растерянную, встревоженную, недоуменную Машу.

— Ага, ты слышала… — хмурясь, сказала она (в последнее время все молодые женщины в рюлинском доме сошлись на «ты»). — Ну что же? Очень жаль… То есть, правду-то говоря, вовсе не жаль, а отлично. Я очень рада, что так вышло наконец… Мне смертельно надоело кривляться. У Полины Кондратьевны свои расчеты играть с тобой в жмурки да прятки. А, по-моему, напрасно; давно пора — карты на стол и в открытую.

— За что ты требовала с Криккеля тысячу рублей?

— За то, что мы — ты, я, Жозя, Ольга, Люция, — сделаем ему честь, поужинаем с ним и с его приятелями.

— А больше… ничего?

Ад ель сухо улыбалась.

— У вас извращенный ум. Больше, покуда, ничего.

Она ударила Машу по плечу.

— За больше, Люлюшенька, и сдерем больше.

Но Маша серьезно смотрела ей в глаза.

— Потом — как же это? Нас ужинать зовут — и Люцию с нами? Горничную? Стало быть, мы на одной с ней доске?

Адель с досадой тряхнула головою.

— Ах, какой аристократизм напал внезапный!.. Да тебе-то что? Если это их каприз? Ведь ты слышала, какие деньги платят… И притом можешь успокоиться, Люцию зовут совсем не ужинать, а после ужина — проплясать русскую и спеть несколько ее глупых песен…

— Но она не умеет петь. У нее и голоса-то нет, визг какой-то…

Адель согласилась:

— Совершенно верно, что не умеет и визг… Но вот, поди же: находятся дураки, которым это нравится, и Люська сейчас положительно в моде.

И прибавила нравоучительно:

— Мужчины ведь удивительно глупый народ. Черт знает что иной раз их прельщает. Ну Люська хоть красивая, — и лицом, и фигурой вышла… А то жила тут у нас, у Полины Кондратьевны гостила, одна киргизская или бурятская, что ли, княжна… Да врала, небось, что княжна, — так азиатка, из опойковых. Ростом — вершок, дура-дурой, по-русски едва бормочет, лицо желтое, как пупавка, глаза враскос… И что же ты думаешь? От поклонников отбоя не было. Первый же твой Сморчевский с ума сходил… «Ах, — кричит, — это из Пьера Лоти!.. «Дайте мне женщину, женщину дикую»… Кризантэм!.. Раррагю!»… Много он тогда на нее денег ухлопал…

Маша, не слушая, резко прервала:

— Ты и с Сморчевского так берешь? И с Фоббеля? И с Бажоева?

— Конечно. Чем они святее других? Со всех.

Маша подумала и всплеснула руками.

— Но, Адель! Мы бываем в разных компаниях так час-то… Если ты берешь за это деньги, значит, ты ужас сколько получаешь.

— То есть, не я, — поправила Адель. — Я тут решительно не при чем… Получает Полина Кондратьевна, а я только ее доверенное лицо. Да, старуха зарабатывает очень хорошо.

— А мы?

— Что «мы»?

— Мы ничего не получаем?

— Как ничего? — засмеялась Адель. — А это что?

Она дернула за рукав Машина платья, коснулась браслета на руке, ткнула указательным пальцем на брошь.

— А это?., это?., это… А шесть тысяч под вексель?.. Разве мало затрат?.. Вот она их и возвращает, — и согласись, что очень деликатно: ты вот и сама не знала, как ей отрабатывала…

— Адель, ты поражаешь меня!., я совсем растерялась в мыслях… Я думала, что Полина Кондратьевна…

— Даром бросит на тебя деньги? — захохотала Адель. — За что же это? Где ты видывала таких благодетельниц рода человеческого?

— Я думала, что она просто — потому, что мне симпатизирует… А тут выходит какой-то промысел…

— Да что ты — малолетняя, что ли? Где и когда бывало, чтобы за симпатию давали тысячные кредиты? Если Полина Кондратьевна рискует на тебя рублями, то, конечно, имеет свой расчет, ищет получить с тебя прибыль…

— Ужасно, ужасно, что ты говоришь, Адель!.. Это — как во сне. Тебя ли я слышу?.. Ты прежде мне говорила не то, совсем не то…

— Мало ли что было прежде? — огрызнулась Адель. — То — прежде, а то — теперь. Да и что тут во всем, что ты слышала, удивительного? И из-за чего ты так кипятишься? Кабы мы заставляли тебя делать что-либо постыдное… А то ведь, сознайся, ни к чему такому мы тебя не приглашали и не принуждали… И не намерены…

— Извини меня, Адель, но все-таки наши ужины, раз они за деньги, это — что-то очень нехорошее… Если бы я знала, что все эти камни и платья приобретаются такой ценой, то лучше бы их не было…

— Ну, милая, — холодно возразила Адель, — об этом было нужно раньше думать и спрашивать, а теперь вон сколько на тебе понавешано… Да и что ты в самом деле — все на меня да на Полину Кондратьевну? А сама ты? Разве не брала денег у Сморчевского с Бажоевым? Ведь знаю я…

Маша бормотала, разводя руками:

— Я просто не знаю… Что же это? Я теперь буду стыдиться в глаза смотреть Сморчевскому… и тем другим… Если наше общество можно покупать за деньги, кто же мы для них оказываемся? Что они о нас думают? Какая же разница между нами и кокотками?

Адель зло закусила губу.

— Та разница, — язвительно сказала она, — что, если бы ты была кокотка, тебе не платили бы триста рублей только за то, чтобы ты сидела за ужином в отдельном кабинете и плела пьяным дуракам демивьержные разговоры. Ты, покуда, порядочная барышня из общества, за это ты и в цене.

— А почему же для себя, для Ольги, для Жози ты выговариваешь только половину.

Лицо Адели исказилось невеселой усмешкою.

— Вероятно, потому, что мы не имели счастья так хорошо сохраниться, как ты.

— Адель!

— «Будто мы кокотки», — передразнила Адель. — Ну и, конечно, кокотки!.. А кто же еще? Это я не знаю, какой дурой надо быть, чтобы не разобрать, что мы кокотки!..

— Ты просто с ума сошла и не знаешь, что говоришь.

— Нет, я-то в своем уме, а вот ты — удивительно наивная… особа.

— Можешь врать, что угодно. Я девушка. Я знаю, что я не кокотка.

Адель насмешливо присела.

— С чем и поздравляю. Честь вам и место.

— Да и на себя, и на них, на Жозю и Ольгу, — я ума не приложу, — зачем ты взводишь такое страшное? Ведь клевещешь!..