— Правильно говоришь, — согласился Мишка. — Только вот забыть не получается.

— И не надо забывать, — сказал Максим. — Просто не надо зацикливаться.

Кирилл вернулся к столу, налил себе еще водки.

— За жизнь, — сказал он. — За то, что мы еще здесь.

— За жизнь, — повторили друзья.

Выпили. Стало легче, но ненадолго.

— А ты как там, на службе? — спросил Мишка у Кирилла. — Не надоело?

— Привык уже, — пожал плечами тот. — Да и деньги неплохие. Жена не работает, девочки маленькие. Надо кормить семью.

— А не страшно? — спросил Максим. — Все эти командировки…

Кирилл посмотрел на него долгим взглядом.

— Страшно, — сказал он просто. — Но работа такая. Кто-то же должен, да и после Афгана я уже словно не могу жить иначе.

— Герой, — усмехнулся Максим, но без злости.

— Не герой. Просто делаю то, что умею.

— А мы что — не умеем? — спросил Мишка.

— Умеете, но по-другому. У каждого своя дорога.

— Ой, сколько лишних мыслей! — засмеялся Мишка. — Раньше только о девках и спорте говорили.

— Время такое, — сказал Максим. — Заставляет думать.

— Или водка, — добавил Кирилл.

Все засмеялись — первый раз за весь вечер.

— Помнишь, как мы в десятом классе напились? — сказал Мишка. — На дне рождения у Лехи?

— Как не помнить, — усмехнулся Максим. — Меня родители месяц не выпускали из дома.

— А Сенька тогда за всех ответил, — добавил Мишка. — Сказал, что это он нас напоил. Хотя сам почти не пил.

— Да, такой был, — кивнул Максим. — Всегда за друзей горой стоял.

— И Борька тоже, — сказал Миша. — Помнишь, как он с Витькой Петровым подрался? Из-за того, что тот меня обозвал?

— Помню. Витька потом неделю с синяком ходил.

— Хорошие были пацаны, — тихо сказал Кирилл.

— Лучшие, — согласился Мишка.

Солнце же село окончательно. Над рекой поднялся туман, и стало прохладно. Мишка подбросил дров в мангал и огонь вспыхнул ярче.

— Ладно, мужики, — сказал он, — хватит грустить. Жизнь продолжается. У меня сын родился, у Максима жена молодая, у Кирилла дочки растут. Есть ради кого жить.

— Есть, — согласился Максим. — Только вот иногда думаешь, а правильно ли живешь?

— А как это правильно? — спросил Мишка. — Кто знает?

— Честно жить, — сказал Кирилл. — По совести.

— А если совесть молчит? — усмехнулся Максим.

— Значит, заглушил ее чем-то.

— Или она изначально была глухая.

— У каждого есть совесть, — упрямо сказал Кирилл. — Просто не все ее слушают.

— Оптимист, — покачал головой Мишка. — А я думаю, что есть люди, у которых ее просто нет.

— Может быть, — согласился Кирилл. — Но тогда им не позавидуешь.

— Почему? — спросил Максим. — Им же легче жить.

— Легче — не значит лучше.

— Знаете что, — сказал вдруг Мишка, — давайте договоримся. Каждый год, в этот день, будем встречаться здесь, пока живы.

— Хорошая идея, — кивнул Максим.

— Согласен, — сказал Кирилл.

— Тогда за нашу дружбу, — поднял стопку Мишка.

— За дружбу, — повторили остальные.

Они выпили и каждый про себя отметил, что дружба — это не только радость встреч, но и боль потерь. И что цена ее иногда слишком высока. Но другой дружба не бывает…

Я стоял возле школы, смотрел на эту суету первосентябрьскую, и что-то внутри скребло. Аленка на плечах у старшеклассника болтала ножками, звенела в колокольчик — радостная такая, беззаботная. Лариса рядом с телефоном носилась, все на видео снимала.

— Сережа, улыбнись же! — тормошила она меня. — Дочка в первый класс идет, а ты как на похороны собрался.

Улыбнулся. Получилось, наверное, криво. Но что поделать — внутри все перемешалось. Радость, что они живы, что рядом, и этот проклятый страх, что все может снова рухнуть. Как тогда… Нет, не думать об этом!

— Папа, смотри, как высоко! — кричала Аленка сверху.

— Вижу, солнышко, — ответил я, а сам все оглядывался по сторонам. Привычка такая появилась — контролировать обстановку. Кто где стоит, кто как смотрит.

Лариса заметила, конечно. Жены всегда замечают…

— Ты какой-то странный стал, — сказала она вечером, когда Аленку уложили. — Раньше ты мог часами болтать обо всем подряд, а теперь… Молчишь больше. И эти твои звонки на работу каждые два часа — с ума сойти можно.

Я сидел на кухне и пил чай. Обычный вечер, обычный дом, но только вот в моей жизни ничего уже не было обычным.

— Просто беспокоюсь, — сказал я.

— О чем? — она села напротив, изучающе посмотрела. — Сережа, ты же понимаешь, что так нельзя? Ты от сборов отказался, от боев важных. Карьера летит к чертям, а ты…

— А я хочу быть рядом с семьей, — перебил я. — Это так странно?

— Странно, когда человек за неделю кардинально меняется. Будто тебя подменили.

Если бы она знала, как близко к истине… Но как объяснить? Как рассказать, что я видел их мертвыми? Что жил в чужом теле, в чужом времени, воевал в Афгане, терял друзей? Что каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, проверяя, дышит ли она рядом?

— Просто переосмыслил приоритеты, — сказал я.

— Переосмыслил… — она покачала головой. — Сережа, ты боксер. Это твоя жизнь. Ты всегда говорил, что спорт — это все.

Раньше говорил, когда не знал, что такое потеря. Когда думал, что время бесконечно, а люди вечны.

— Спорт подождет, — ответил я. — А семья…

— Что с семьей? — в голосе появилась тревога. — Сережа, ты меня пугаешь. Что случилось?

Поднявшись, я подошел к окну. Во дворе горели фонари, а где-то лаяла собака.

— Ничего не случилось, — сказал я. — И не должно случиться.

— Ты влюбился в другую?

Я обернулся к ней — она сидела, сжав руки, и в глазах был страх. Тот самый страх, который я теперь носил в себе постоянно.

— Нет, — сказал я. — Просто понял, что могу вас потерять и не хочу этого.

— Откуда такие мысли? Мы же никуда не денемся.

Если бы все было так просто… Сел обратно, взял ее руки в свои.

— Лара, поверь мне. Я хочу быть хорошим мужем и отцом. Хочу, чтобы мы были вместе. Всегда.

— Но твоя карьера…

— Карьера — это не главное. Главное — это вы.

Она смотрела на меня, пытаясь понять. А я думал о Семеновых. О том старике и старухе, которые так и не узнали правды о сыне. О том, что я прожил в теле их Сеньки несколько лет, воевал его войну. Помог им деньгами, дал надежду, а потом исчез… Наверное, они до сих пор ждут писем. До сих пор верят, что сын жив. И пусть верят — иногда ложь милосерднее правды.

— Ты думаешь о чем-то, — сказала Лариса. — О чем?

— О том, что жизнь непредсказуема, — ответил я. — О том, что нужно ценить то, что имеешь.

— Мыслитель стал, — усмехнулась она, но тревога в глазах не исчезла.

Может, и так. Когда побываешь в аду, начинаешь ценить рай. Когда потеряешь все, понимаешь цену каждого дня.

— Лара, — сказал я, — а ты веришь в чудеса?

— В какие чудеса?

— В любые. В то, что иногда судьба дает второй шанс.

— Не знаю, а ты?

— Теперь верю, — ответил я. — Потому что со мной случилось одно.

— Какое?

Посмотрел на нее — живую, теплую, настоящую. На обручальное кольцо на ее руке. На фотографию Аленки на холодильнике.

— Я вернулся домой, — сказал я.

— Ты никуда и не уезжал.

— Уезжал. Очень далеко и очень надолго.

Она не поняла, конечно, как и должно быть. Некоторые истории не для рассказа. Некоторые тайны нужно носить в себе.

Позже, когда она уснула, я стоял у кроватки Аленки. Дочка спала, раскинув руки, и дышала ровно. Интересно, сколько людей в этом мире знают то, что знаю я? Сколько людей молчат о невозможном? Сколько живут с тайнами, которые не поймет никто? Наверное, немало. Мир полон странностей, о которых лучше помалкивать. И я буду молчать. Буду жить, любить и защищать. Буду благодарен каждому дню!

А карьера… Карьера подождет. У меня есть дела поважнее. Счастье — штука коварная. Вроде бы получил то, о чем мечтал, а внутри скребется червячок сомнения. Сижу за столом, завтрак жую, смотрю на Ларису — хлопочет у плиты, Аленку к школе собирает. Обычная семейная идиллия. Только вот ощущение, будто я актер на сцене, роль играю.