Много лет он жил с этой болью и винил себя за то, что не был рядом. А теперь у него был шанс — второй шанс, который дается не каждому. И вскоре машина затормозила у детского сада. Сергей выскочил, не поблагодарив водителя и побежал к воротам.
А там он увидел их — жену и дочь. Живых и настоящих… В это верилось с трудом. Аленка увидела отца, удивилась и побежала к нему по тротуару. Но Сергей уже услышал рев мотора и визг тормозов. Из-за поворота выскочил автомобиль.
— Аленка! — закричал Сергей и бросился к дочери со всех ног.
Он схватил ее в объятия и отскочил в сторону. Машина пронеслась мимо и врезалась в столб. Лариса подбежала к ним, бледная от ужаса.
— Сережа! Что ты здесь делаешь? О, господи! Аленка! Он чуть не сбил ее!
Сергей не ответил. Он держал дочь в объятиях и слезы текли по его щекам. Он плакал, как не плакал уже много лет. Аленка гладила его по щеке маленькой ладошкой.
— Папа, почему ты мокрый? И почему плачешь?
— Потому что я очень тебя люблю, — прошептал Сергей. — Очень-очень люблю.
Лариса смотрела на мужа с недоумением. Что-то в нем изменилось. Глаза стали другими — старше, мудрее. И печальнее…
— Сережа, что с тобой? Ты как будто постарел на двадцать лет.
Он поднял на нее глаза. В них была такая боль, что у Ларисы сжалось сердце.
— Может быть, и постарел, — сказал он тихо. — Но теперь это неважно. Главное, что мы все вместе.
И крепче прижал к себе дочь, словно боялся, что она снова исчезнет. Что все это — только сон, а он проснется в том же пустом доме, где прожил столько лет в одиночестве. Но Аленка была настоящей. Теплой. Живой… И это было единственное, что имело значение.
Годами позже
Дым от мангала поднимался ленивыми кольцами, растворяясь в вечернем воздухе над Березовкой. Река журчала где-то за кустами ивняка, а в старой беседке трое мужиков сидели с банками пива и вспоминали прошлое.
— Борька-то дурак был, — Мишка ковырял угли кочергой, не поднимая глаз. — Погиб в той чертовой канаве…
Максим отхлебнул из банки, поморщился. Пиво было теплое, но другого не было.
— Молодой еще был совсем, — сказал он тихо. — Мы тогда еще пацанами были, думали, что вся жизнь впереди.
— А теперь, — усмехнулся Мишка, — теперь уже… У меня самого сын родился месяц назад. Смотрю на него и думаю — какой же я старый стал.
Кирилл же молчал, курил и смотрел на воду. Загорелое лицо, короткая стрижка, руки с мозолями — военный человек сразу видно. Только глаза какие-то пустые, будто смотрят не сюда, а куда-то очень далеко.
— Ты как там, в городе-то? — спросил тем временем Мишка у Максима. — Женился, говоришь?
— Женился, — кивнул тот. — Надя хорошая девка, из бухгалтеров. Работаю товароведом — все стабильно. А ты как на заводе?
— Да как обычно. Старшим мастером поставили в прошлом году. Народ увольняется, молодежь не идет. Зарплаты маленькие, работа тяжелая. Но держимся пока.
Мишка перевернул шашлыки, мясо зашипело.
— А помнишь Сеньку Семенова? — вдруг сказал Максим.
— Помню, — хрипло ответил Мишка. — Как не помнить.
Кирилл затянулся глубже, пепел упал на джинсы.
— Много лет уже прошло, — продолжал Максим. — А он как в землю провалился. Мать его, правда, до сих пор ждет. Каждый раз, когда встречаю ее в магазине, сердце кровью обливается. Все еще на что-то надеется.
— В девяностые всякое было, — сказал Мишка, помешивая угли. — Может, нарвался на бандитов. Время лихое было, помнишь? Рэкет, разборки. Парни исчезали и находились потом в лесу.
— Да ладно тебе, — возразил Максим. — Сенька же офицер был, в Афгане служил. Парень крепкий, сильный. Он бы себя в обиду не дал.
— Всякое может быть, — упрямо повторил Мишка. — Против пистолета кулаками не попрешь. А может, и не бандиты вовсе. Может, сам куда-то подался. Жизнь не сложилась, вот и…
— Не мог он родителей бросить, — перебил Максим. — Не такой был. Мать и отца любил… Ты видел, во что она превратилась? Седая вся стала, похудела. А отец его вообще теперь, как немой ходит. Раньше балагур был, а теперь слова не вытянешь.
— Да уж, — вздохнул Мишка. — Такого никому не пожелаешь. Эта неизвестность хуже смерти. Жив твой ребенок или нет, где он, что с ним… А может, где-то лежит, а найти не могут, — он посмотрел на Кирилла. — А ты как думаешь? Сенька может быть жив?
Кирилл медленно повернул голову.
— Не знаю, — сказал он тихо и пожал плечами.
Но сам догадывался… До сих пор помнил тот разговор, когда Сенька спросил про координаты ущелья с ручьем. Помнил, как предупреждал его — не лезь туда, говорил, нехорошее место. А Сенька только усмехнулся.
Да и что он мог сейчас им сказать? Что есть на свете места, где люди исчезают без следа? Что в том ущелье он сам чувствовал что-то неладное, когда проходили мимо? Что Сенька ушел туда один и больше его никто не видел? Никто бы все равно не поверил. Да и кто стал бы теперь, спустя столько лет, искать его там, в Афганистане…
— Давайте лучше выпьем, — сказал Кирилл, доставая из сумки бутылку водки. — За Борьку. За Сеньку. За всех, кого с нами нет.
Мишка кивнул и разлил по стопкам.
— За пацанов, — сказал он хрипло.
И они выпили молча.
— А знаешь, что самое поганое? — сказал вдруг Максим, глядя на закат. — Мы взрослеем, а они так и остались молодыми, а мы уже старые стали.
— Не старые, — возразил Мишка. — Просто живые. И за это надо быть благодарными.
— Благодарными кому? — усмехнулся Максим. — Богу? Судьбе? Случаю?
— Не знаю кому. Просто благодарными.
Кирилл закурил новую сигарету. Руки у него слегка дрожали.
— В армии говорят, — сказал он, не глядя на друзей, — что каждому отмерен свой срок. Кому больше, кому меньше. И ничего с этим не поделаешь.
— Фатализм, — покачал головой Максим. — А я думаю, что многое зависит от нас самих. От выбора, который мы делаем.
Тем временем шашлыки уже были готовы. Мишка снял их с мангала, разложил по тарелкам. Ели молча, каждый думал о своем.
— А помнишь, как мы в школе мечтали? — сказал вдруг Максим. — Кем хотели стать?
— Помню, — усмехнулся Мишка. — Ты космонавтом хотел быть.
— А ты — капитаном дальнего плавания.
— А Борька — гонщиком. В каком-то смысле стал.
— Не шути так, — покачал головой Максим.
— А что еще остается? — пожал плечами Мишка. — Плакать? Так уже наплакались.
— А Сенька хотел быть военным, — тихо сказал Кирилл. — И стал. Только вот…
Он не договорил. Что тут скажешь?
— Жизнь — штука непредсказуемая, — сказал Максим. — Думаешь, идешь по одной дороге, а оказывается — совсем по другой.
— Хватит думы гонять, — усмехнулся Мишка. — Лучше так-то вообще не знать, что нас ждет. А то с ума можно сойти от страха.
— Или наоборот — жили бы осмысленнее, — возразил Максим.
— Да ладно. Все равно ничего не изменишь. Что написано пером…
— … не вырубишь топором, — закончил Максим. — Старая песня.
Кирилл все молчал, курил и смотрел на воду. В голове у него крутились воспоминания, от которых хотелось избавиться, но не получалось. Сенька, тот разговор, ущелье… Если бы он тогда настоял, не пустил его туда… Но кто его знал, что Сенька действительно пойдет? Думал, просто так спросил, из любопытства.
— Эх, пацаны, — сказал вдруг Мишка, — а ведь мы последние, кто их помнит. Родители, конечно, помнят, но это другое. А мы — мы знали их такими, какими они были. Живыми.
— И что с того? — спросил Максим.
— А то, что пока мы помним — они живы. В нашей памяти.
— Красиво сказано, — усмехнулся Максим. — Только толку-то?
— А толк в том, что они не зря жили. Раз мы их помним — значит, след оставили.
Кирилл вдруг встал и подошел к краю беседки. Постоял, глядя на реку.
— Знаете что, — сказал он, не оборачиваясь, — давайте больше не будем об этом. О прошлом… Что было — то было. А мы живы, у нас семьи, дети. Надо думать о будущем.
