— Думаю, — бросила она коротко.

— О чём? — Андрей даже не поднял головы. — Как будем жить после института? Я уже всё говорил — распределение, ординатура… Потом можно и о детях подумать.

— Нет, — перебила Маша. — Я думаю о том, что мы стали посторонними. Просто делим кровать и хлеб.

Андрей наконец поднял взгляд. В его глазах мелькнуло что-то живое, но тут же сменилось вечным снисхождением.

— Машка, ну что ты как ребёнок? — произнёс он тем тоном, каким объясняют первокласснику, почему нельзя есть снег с асфальта. — Мы взрослые люди. У нас планы, карьера. Романтика хороша в кино, а жизнь это другое.

— А что это тогда? — голос Маши стал неожиданно твёрдым, стальным. — Перелистывать учебники до ночи? Говорить только о специализации? Приходить домой и молчать, будто нас тут нет?

Андрей тяжело выдохнул, как человек, которого заставляют объяснять прописные истины.

— Маша, мы оба будущие врачи. Это не игра в дочки-матери. За нами будут стоять чужие жизни. Ты понимаешь ответственность?

— Понимаю, — она опустилась на край продавленной кровати и почувствовала, как внутри что-то треснуло. — Но понимаю и другое — мы живём как соседи по общежитию. Иногда занимаемся сексом по расписанию.

Андрей вспыхнул не от страсти, а от злости.

— Ты говоришь как… как легкомысленная девица! Мы семья! У нас есть долг друг перед другом.

— Долг… — Маша повторила это слово так, будто ставила диагноз. — А любовь где? Где то, ради чего мы бегали по городу до рассвета? Где наши разговоры о том, как мы изменим мир?

— Мы выросли, — пожал плечами Андрей и снова уткнулся в Боткина. — Мечты сейчас не по расписанию. Нам бы выжить.

За окном метель билась в стекло так же яростно, как её слова били в Андрея. И всё равно ни один из них не мог решиться сделать шаг навстречу другому.

Маша смотрела на склонённую голову Андрея — волосы у него лежали ровно, будто их пригладили мокрой ладонью, ни единого вихра. И вдруг перед глазами всплыло другое лицо… Коля Овечкин. Как странно — вспомнить его сейчас…

— А ты помнишь Колю Овечкина? — вырвалось у неё.

Андрей поднял взгляд и в его глазах мелькнуло что-то острое, колючее.

— Этого клоуна из твоей школы? Ну и что с ним?

— Он не клоун, — Маша удивилась, как быстро бросилась защищать того, кого не видела уже так давно. — Он был… живой. С ним всегда было интересно.

— Интересно… — Андрей скривил губы и фыркнул.

— Он умел смеяться, — Маша вдруг почувствовала себя маленькой. — И других смешить умел.

— Смех не спасёт, когда режешь грудную клетку, — отрезал Андрей. — Или ты хочешь мужа-шута? Весельчака, который не сможет прокормить семью?

Слово «муж» прозвучало как приговор. Маша почувствовала, как в ней закипает злость.

— А ты можешь? Обеспечить не только деньгами, но и теплом? Когда ты последний раз говорил мне что-то хорошее? Дарил цветы просто так?

— Цветы? — Андрей пожал плечами, будто объясняя прописную истину. — На цветы денег нет. Не у родителей же просить вечно. Они и так нам сильно помогают. А слова… Маша, мы взрослые люди. Какие ещё сантименты?

— Без них мы станем машинами, — Маша резко поднялась и шагнула к окну. За стеклом снег валил стеной — белый, густой, будто кто-то хотел стереть этот город с лица земли. — Даже снег красивый, а ты видишь только лавину переломов в травме и транспортный коллапс.

— Ладно, — Андрей захлопнул Боткина, будто ставил точку. — Говори прямо, что тебя не устраивает?

— Всё, — сказала Маша тихо. — Мы чужие! Ты приходишь домой, спрашиваешь про ужин, садишься за книги. А на выходных кино, и то ты мыслями в своих диагнозах.

— А о чём мне думать? — в голосе Андрея зазвенела сталь. — Как развлекаться? У меня есть цель — стать врачом. Настоящим врачом, а не балагуром. И ведь ты, между прочим, тоже им станешь.

— Но почему нельзя быть и тем, и другим? — Маша повернулась к нему — ее глаза блестели от слёз, но голос не дрожал. — Коля поступил в военное училище, но человеком остался.

— Опять этот Коля! — Андрей вскочил из-за стола. Теперь его рост казался не защитой, а угрозой. — Может, зря ты не вышла за него?

— Может, зря, — Маша ответила быстро и резко, как щёлкнула бы по лицу.

И тишина упала между ними. Андрей стоял со сжатыми кулаками у стола, а Маша смотрела сквозь него, будто его уже не было. За окном снег падал всё гуще и казалось, что в этой комнате тоже начинается метель, из которой дороги назад уже нет.

— Значит, так, — Андрей выдохнул, как будто из него выпустили воздух. — Если тебе со мной скучно, если ты жалеешь о своём выборе, зачем мы продолжаем этот фарс?

— Не знаю, — тихо сказала она. — Честно, не знаю.

А дальше дни тянулись вязко и мутно. Они жили рядом, но будто через стекло — «привет» утром, формальное «спокойной ночи» вечером. Андрей зарывался в учебники — Боткин, Сперанский, зелёные конспекты по терапии. А Маша ловила себя на том, что смотрит в окно и думает не о будущем, а о прошлом.

В памяти всплывал Коля Овечкин. Он не дарил ей гвоздики — денег не было. Но приносил смешные рисунки на полях тетради — то карикатуру на физичку, то зайца с портфелем. И по вечерам провожал до подъезда и целовал так, будто завтра война.

— Дура ты, Маша, — шептала она себе ночью в темноте, когда Андрей уже спал. — Променяла живого человека на правильного.

Но перемирие кончилось внезапно — как электричество на подстанции. После лекции по терапии Маша шла по коридору института — пахло мелом и мокрыми пальто. И вдруг увидела Андрея у окна — он стоял вполоборота к Лене Соколовой. Сначала Маша ничего не почувствовала — мало ли с кем он общается. Но потом заметила, как Лена смеётся звонко, бросает голову назад, а Андрей смотрит на неё так, как когда-то смотрел на Машу — внимательно, с азартом охотника.

— Андрей, ты же гений! Как ты все эти латыни запоминаешь? — Лена хлопала ресницами.

— Техника и тренировка, — Андрей вдруг заговорил мягко, почти по-другому. — Хочешь посмотреть мои конспекты? У меня дома целая система…

— Дома? — Лена прищурилась. — А жена не приревнует?

Андрей пожал плечами так, будто речь шла о пыльной вазе.

— Маша? Она занята своими делами. Мы ведь просто учимся.

И что-то Машу внутри задело. Он говорил о ней так легко, словно о человеке из другой жизни. Она развернулась и пошла прочь, каблуки гулко стучали по линолеуму. Но слова Лены догнали её.

— Тогда вечером! Я торт принесу — мама вчера испекла!

И в тот вечер Андрей вернулся позже обычного. На лице — довольство и какая-то новая энергия. Такой он был только на первом курсе, когда всё казалось возможным.

— Как дела? — спросил он через плечо, снимая пиджак.

— Нормально, — Маша смотрела ему в затылок. — А у тебя? Позанимался?

— Очень продуктивно, — ухмыльнулся Андрей. — Лена толковая студентка. Настоящий талант.

— Лена? — Маша изобразила недоумение, будто впервые слышит это имя.

— Соколова, — Андрей говорил быстро, с тем азартом, которого у них с Машей никогда не было. — Мы вместе разбирали сложные случаи по кардиологии.

Он светился, не замечая, как режет этим по живому. Маша вдруг поняла — он влюбляется. А может, уже влюбился…

— Ясно, — тихо сказала она.

И опять дни потянулись мучительно долго. Андрей всё чаще задерживался в институте, всё чаще в разговорах всплывала Лена. Стоило Маше попытаться заговорить о них двоих — он отмахивался.

— Маш, не сейчас. Голова кругом от учёбы.

Но Маша видела — дело не в учёбе. Она замечала, как он улыбается, читая чужие записки между страниц учебников. Как стал лучше следить за собой — всегда выглажен, аккуратен, пахнет свежим одеколоном «Шипр».

И вот пятница… Маша возвращалась из библиотеки по бульвару. В голове крутились мысли о хлебе и молоке — нужно купить к выходным. И вдруг она увидела знакомую фигуру у кафе. Андрей стоял, обнимая Лену за талию, а потом как возьмет и поцелует ее. Не мимолётно, не случайно, а жадно, будто наконец разрешил себе то, чего давно хотел. Маша же застыла, как вкопанная. Мир вокруг будто сжался до одной точки. Не ревность — это унижение. И беспомощное осознание, что всё кончено. Её старания вернуть их отношения были лишь попыткой вдохнуть жизнь в то, что уже умерло.