Полоса препятствий — подъём, спуск, разворот на сто восемьдесят, задний ход между колышками. Я всё делал на автомате — руки и ноги сами знали своё дело. А в голове крутились совсем другие мысли, что чуть больше чем через полгода, мне доверят людей и любая ошибка может стоить жизни. После чего вылез из машины — товарищи смотрели на меня по-новому. В их глазах мелькала зависть и что-то вроде уважения. Коля же хлопнул меня по плечу.

— Ты как это делаешь, Сень? Как будто родился в этой железяке.

— Просто слушаю её, — пожал я плечами. — Машина сама подсказывает, если уши не затыкать.

Следом настала очередь Лёхи. Он полез в люк, а я видел — руки дрожат так, что даже рычаги жалко. Завёл двигатель, но тот закашлялся и заглох на первом же подъёме.

— Форсунков! — взревел Зудин так, что птицы вспорхнули с проводов. — Ты сцепление отпускаешь или бросаешь его к чёртовой матери⁈

Лёха попробовал ещё раз и опять заглох. Уши у него пунцовые — значит, парень на грани.

— Разрешите показать? — обратился я к прапорщику.

— Давай уже, спаситель техники! — Зудин махнул рукой.

Я залез рядом с Лёхой в тесный люк.

— Слушай внимательно, — сказал я ему тихо. — Сцепление — это не выключатель. Это живая связь между двигателем и гусеницами. Чувствуешь момент? Вот сейчас плавно добавь газу. Не дёргайся, а будто кота гладишь. Лёха кивнул и попробовал снова. Машина послушно тронулась и взяла подъём. На лице у него расползлась настоящая улыбка.

— Получилось! Спасибо тебе, Сень!

— Рано радуешься, — хмыкнул я. — Впереди ещё спуск.

Но Лёха справился и со спуском — не идеально, но главное без ошибок. Это был его маленький бой. Ну а после вождения нас согнали на лекцию по боеприпасам и взрывчатым веществам. Майор Третьяков — сухой человек с жёстким взглядом и шрамом на щеке рассказывал нам о новых типах снарядов. Его голос был твёрд и резок, как затвор автомата.

— Запомните, если ошибся с боеприпасом, то второго шанса не будет ни у вас, ни у ваших подчинённых…

Мы слушали внимательно. Теперь каждая минута учёбы пахла не только потом и соляркой, но и будущей ответственностью.

— Товарищи курсанты, — майор Третьяков чеканил слова, словно отдавал приказы на плацу, — кумулятивный снаряд БК-14М устроен иначе, чем обычный осколочно-фугасный. Смотрите сюда! — он ударил указкой по схеме на доске. — Воронка из меди формирует узкий поток взрывных газов. Такой заряд прожигает броню до четырёхсот миллиметров толщиной.

Лёха сидел рядом, лихорадочно выводил каракули в тетради и косился на меня — явно тонул в технических подробностях. И я тихо придвинул к нему свою схему. Кружок, стрелка, подпись — всё просто.

— Смотри, — прошептал я, — тут не во все стороны бахает, а прямо в одну точку. Как будто не кулаком бьёшь, а шилом колешь.

В глазах Лёхи мелькнул проблеск понимания.

— А нам-то это зачем? — шепнул он. — Мы же артиллеристы, не танкисты.

— Потому что мы должны знать, что наши снаряды делают с целью, — ответил я. — Как иначе выбирать боеприпас под задачу?

— Семёнов! — майор резко обернулся. — Раз у вас такой живой интерес, объясните нам принцип действия подкалиберного снаряда!

— Товарищ майор! — я поднялся из-за парты. — Подкалиберный снаряд — это болванка с сердечником из вольфрама или обеднённого урана. Он плотнее стали и летит быстрее обычного снаряда. Броню пробивает не взрывом, а чисто кинетикой — скоростью и массой.

— Верно, — майор кивнул. — А почему такие снаряды эффективны против современной брони?

Я задумался на секунду и весь класс замер.

— Современная броня многослойная, с воздушными прослойками — она рассчитана сбивать кумулятивную струю. Но против быстрого и тяжёлого сердечника эта защита почти бесполезна.

— Молодец, Семёнов, — Третьяков одобрительно хмыкнул. — Садитесь.

Лёха же бросил на меня взгляд полный благодарности. Я уже знал, что здесь дружба — это не просто слово. В армии слабое звено может подвести всех. И я не хотел, чтобы моим слабым звеном стал кто-то из своих…

А потом мы после всех занятий спустились в курилку, где пахло сигаретами и старым кафелем. Коля вытащил помятую пачку, Паша налил чай из алюминиевого термоса — чудо советской техники, до вечера держит кипяток.

— Как собака устал, — Лёха растянулся на лавке и выдохнул дым к потолку. — И ведь только осень.

— Привыкай, — Паша хмыкнул. — Дальше будет веселее.

— Не веселее, а сложнее, — я усмехнулся. — Но прорвёмся. Не впервой же!

И мы переглянулись — молча, по-солдатски. Каждый понимал, что впереди ещё тысячи часов учёбы, марш-броски по грязи, ночные тревоги. Но вместе мы были сильнее любой брони.

В этой тишине было слышно, как за окном ветер мотал голые ветки, а где-то далеко залаяла собака. Обыкновенный вечер, но сейчас всё казалось острее, будто по нервам прошлись ножом. И я вдруг заговорил сам не свой.

— Был у меня друг в деревне. Борька… Вместе школу тянули, вместе дрались, вместе первый раз напились по-человечески… А потом я поступил сюда, а он в сельхоз. На ферме летом практиковался… — я замялся, сглотнул. — И этим летом Борька разбился прямо у меня на глазах. Выпил лишнего, сел за руль мотоцикла, на повороте не справился… Да шею свернул.

Лёха присвистнул сквозь зубы, а Коля только головой покачал. Паша же молча положил мне руку на плечо.

— Держись, брат.

— Самое страшное — он ведь не собирался умирать, — я вдохнул поглубже. — Просто перебрал, просто не подумал… А смерть она не спрашивает — готов ты или нет. Приходит и всё.

— Умереть-то всегда проще простого, — Коля вздохнул тяжело. — А вот жить — вот где работа…

— Она всегда внезапно нагрянет, когда меньше всего ждёшь, — согласился Паша.

И я кивнул в ответ — именно это хотел сказать, но слов не находил. После смерти Борьки всё стало другим — учёба, планы, даже обычные вечера в курилке. Каждый день мог стать последним — и не на перестрелках, а просто так, по глупости.

— Поэтому и надо делать всё как надо, — сказал я твёрдо. — Не для отчёта и не для начальства. Для своих… Для тех, кто рядом!

Мы ещё долго сидели в прокуренной курилке, каждый думал об одном — жизнь хрупка, а ответственность тяжела. И с этой тяжестью нам идти дальше. Когда же расходились по койкам в казарме, Лёха задержался.

— Спасибо тебе, Сень. И за помощь сегодня, и за то, что рассказал про Борьку… Теперь понимаю, почему ты такой… серьёзный.

— Мы все серьёзные, Лёха, — я пожал плечами. — Просто кто-то это прячет лучше других.

И лёжа в казённой кровати под серым потолком, я смотрел в темноту и думал о Борьке, о ребятах рядом и о том, что ждёт впереди. Четвёртый курс — последний круг перед взрослой жизнью, которую я словно обретаю заново. И пройти его надо по-настоящему, чтобы потом не стыдно было ни перед собой, ни перед своими.

Временем позже

Декабрь обрушился, как выстрел — резкий, ледяной, без предупреждения. Снег за окном падал густо, словно кто-то наверху пытался засыпать все уродливое, что накопилось за этот проклятый год. Маша стояла у мутного окна коммуналки, где они с Андреем снимали комнату, и смотрела, как белым покрывалом медленно исчезает двор с облупленными качелями и ржавой «Волгой» у мусорных баков.

Её две косы — когда-то гордость всей школы — теперь казались нелепым пережитком детства. Каждое утро она заплетала их с точностью хирурга, будто собиралась оперировать собственную жизнь без права на наркоз.

— Маш, ты опять в облаках? — Андрей не отрывал глаз от толстого тома по патологической анатомии. На столе — потрёпанный учебник Боткина, рядом — стакан крепкого чая из гранёного стакана. — Завтра экзамен, а ты стоишь как памятник Герцену.

Маша медленно обернулась. Муж… Вот странное слово — муж. Вроде бы звучит солидно, а на деле — чужой человек в одной комнате. Высокий, правильные черты лица, карие глаза, которые раньше заставляли её сердце колотиться до боли. Теперь в этих глазах только усталость и раздражение.