— Пока не лежим, — глухо сказал Кирилл. — До следующей встречи.

В этот момент Рахмон наконец завёл движок. БТР вздрогнул, закашлял и пополз вперёд по ухабам. Кишлак Сангин остался где-то позади, растворился в мареве. А впереди шла дорога в часть. Там ждал ужин — тушёнка вперемешку с макаронами, чай из алюминиевых кружек и сахар на вес золота. Простые радости, которые здесь ценились выше орденов. Дима уставился в мутное стекло люка — за ним проплывали острые скалы.

— Толик с Гришкой, поди, ржут сейчас над нами на небесах, — бросил он вполголоса. — Думают — опять влипли, дураки.

— Может, и ржут, — Кирилл пожал плечами. — А может, завидуют. Мёртвым не курится.

Он затянулся глубже, чувствуя, как дым разрывает грудь изнутри. Жизнь продолжалась — упрямая, злая и настоящая. Это была маленькая победа — остаться человеком среди песка и крови.

Солнце уже ползло к горизонту, заливая горы густым ржавым светом — будто сама земля истекала старой кровью. Ещё один день вычеркнут из календаря. Но сколько их впереди? Никто не знал… Но пока пальцы держат автомат, а губы тянут «Приму», у них есть шанс дожить до того утра, когда всё это закончится. А пока — только дорога, пыль да надежда, чтобы завтра не было хуже…

Третий курс артиллерийского училища остался позади, как тяжёлый похмельный сон — мутный, липкий, с горьким привкусом во рту. Помнишь, что было плохо, а детали ускользают, будто кто-то вытер их мокрой тряпкой из памяти. Ехал я домой, в Берёзовку, в трясущемся ПАЗике — сквозь мутные окна мелькали поля, знакомые до боли, и в голове крутилась одна мысль — жизнь устроена нелепо. Три года назад рвался из этой деревни, мечтал узнать о настоящей службе и разгадать тайну судьбы, а теперь тянет обратно — к запаху навоза, к коровнику, к материнским пирогам с картошкой.

Отец ждал меня у остановки — как всегда, с сигаретой в уголке рта. Постарел он… Не по лицу — по осанке видно, что плечи сутулились, будто на них кто-то навалил тяжкий груз. Мать же, завидев меня, вспыхнула слезами и тут же смахнула их рукавом — в деревне слёзы это роскошь, не каждый день позволишь себе такую слабость.

— Вырос ты, — отец смерил меня взглядом от пяток до головы. — Худой стал, как жердь. Вас там кормят вообще?

— Кормят, — пожал плечами я. — Просто еда другая.

— Другая… — повторил он с такой тоской, будто речь шла не о каше и тушёнке, а о чём-то большем. — Всё теперь другое…

А последующие дни потекли привычно — вставал рано, доил коров, чинил покосившийся забор, таскал сено на чердак. Руки отвыкли, но тело помнило каждое движение — как будто не три года прошло, а три дня. Раньше эта работа казалась каторгой, а теперь спасением — молчаливым и честным.

Вечерами сидел над Достоевским и Толстым — лампа гудела на столе, а мать все качала головой.

— Всё книжки да книжки… Когда жить-то начнёшь?

— А я и живу, — отвечал я, не отрываясь от страницы.

— Это не жизнь, сынок. Это прятки.

Может, она права. В книгах всё ясно — страдания имеют смысл. А в жизни всё спутано, как моток ниток. Но я не всё время сидел дома. На третий день встретился с друзьями. Макс вынырнул из «Жигулей» — загорелый, самодовольный, с цепочкой на шее (откуда только взял? В нашем-то колхозе). А Мишка и Борька оба осунувшиеся — руки в мозолях, глаза усталые.

— Ну что, артиллерист! — Макс хлопнул меня по плечу. — Скоро офицером станешь?

— Если не выгонят, — усмехнулся я.

— За что выгонят? — удивился Мишка. — Ты же у нас всегда башковитый был.

— Башка не всегда помогает… Иногда мешает.

Сидели мы так потом на берегу пруда, болтали ни о чём. Борька молчал больше обычного — видно было, что-то его гложет. Но лезть в душу не стал, ведь у каждого свои тараканы.

— Помнишь, как мы тут рыбу ловили? — Мишка бросил камешек в воду.

— Помню… И как ты тогда в воду грохнулся за карасём.

— Эх… Времена были, — Макс хмыкнул. — Теперь всё иначе. Каждый сам за себя.

— А раньше разве иначе было? — спросил я.

— Раньше мы хотя бы делали вид, что друзья, — Макс усмехнулся криво.

Пахло свежей травой и солнце клонилось к горизонту. И расставшись с парнями, я брёл домой один — дорога знакомая до каждой кочки, но всё казалось чуть чужим. Солнце опускалось за берёзовую рощу, заливая небо густым вишнёвым светом, как варенье в банке. У колодца же копошилась Лерка Беляева — ведро упрямо не поддавалось, верёвка скрипела. Она училась классом младше нас, но всегда держалась так, будто старше нас всех. Взгляд прямой, движения неспешные и взрослые.

— Давай помогу, — сказал я, подходя ближе.

Она повернулась. За эти годы Лерка изменилась — не столько лицом, сколько всем своим видом. В ней появилась какая-то тихая сила, женская уверенность — редкая штука в нашей деревне.

— Сенька? — удивилась она, и голос дрогнул. — Когда приехал?

— На днях, — я ухватил ведро и вытащил его одним рывком. — На каникулы.

От неё пахло не духами и не мылом, а чем-то простым — свежей водой, ветром и молодостью. Запах лета, когда всё только начинается…

— Говорят, ты теперь в училище? Офицером будешь? — спросила она.

— Если не выгонят, — усмехнулся я. — А ты что тут?

— В библиотеке работаю, — улыбнулась она уголками губ. — Каталоги разбираю, книжки таскаю. Скучно бывает, зато читать можно сколько хочешь.

— Что читаешь сейчас?

— Булгакова. «Мастера и Маргариту». Знаешь?

— Знаю. Но мне не нравится.

— А мне нравится, — она посмотрела внимательно. — Там ведь про то, как нельзя предавать — ни себя, ни других.

Болтая о книгах, мы дошли до её дома. Она взяла ведро и задержала на мне взгляд.

— Завтра в ДК дискотека будет. Придёшь?

— Приду. Зайти за тобой?

— Заходи, — улыбнулась она и исчезла за калиткой.

Да, я долго над ответом не раздумывал. Жизнь и так не балует — зачем терять ещё и такие вечера? В деревне дискотека — событие! Так что на следующий вечер я пришёл за Леркой. Она вышла в простом синем платье — ничего особенного, но будто светилась изнутри.

В клубе же музыка гремела по-деревенски громко, Лерка танцевала легко и свободно, без городских выкрутасов. А когда заиграл медляк, она обняла меня за плечи. Я вдруг почувствовал — внутри что-то ёкнуло, будто вспомнил себя прежнего и молодого.

— Сенька… — тихо сказала она. — Ты не жалеешь, что уехал из деревни?

— Иногда жалею, — Я пожал плечами. — Иногда нет. А ты бы хотела уехать?

— Хочу… — Лерка задумалась. — Но страшно. Вдруг там стану чужой сама себе?

— А какой хочешь быть?

— Такой вот… Как есть.

Мы кружились под музыку, время будто замедлилось. Но оно не любит стоять на месте — всегда найдётся тот, кто выдернет тебя… Кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся, а там Борька стоит, хмурый как туча после дождя.

— Сенька, выйдем на минуту… Поговорить надо.

Я кивнул, хотя внутри что-то сжалось. Лере бросил через плечо, что сейчас вернусь, и пошёл за Борькой на улицу. Но только вышли из ДК — он вдруг разворачивается и со всего маху бьёт меня в скулу. Удар был, как молоток — я не ожидал и проморгался.

— Ты чего, Боря? — отступаю, держусь за лицо.

— Не притворяйся! — он снова замахивается, но теперь я уже настороже. Ловлю его кулак и отвечаю коротким в живот. Он сгибается пополам, но падает не сразу.

— Я думал, мы друзья! — сипит он. — А ты за Лерой хвостом ходишь! Все знают, что она мне нравится! Всю практику за ней бегал, а тут ты и сразу танцы! Вот ты какой друг!

— Да заткнись ты! — срываюсь. — Я не знал! Никто не говорил! Мне эта Лера, вообще к чертям собачьим не сдалась!

Последние слова вылетают слишком резко. И я замечаю краем глаза Леру у входа в ДК — она стоит белая как простыня, а глаза полные слёз. Всё слышала…

— Лера! — кричу. — Ты не так поняла!

Но она уже убегает в темноту, всхлипывая. Борька же смотрит на меня с такой злостью, будто я ему жизнь сломал.