— Мы тут все учимся, Колька, — я затягиваюсь и выпускаю дым в форточку. — Кто-то схватывает с лёта, кто-то — с пятого раза. Но если не подставлять плечо друг другу — какие мы тогда советские люди?

— Ты у нас голова, Сеня, — Колька смотрит на меня исподлобья. — Я это давно понял, только гордость мешала сказать.

— Слушайте… — Пашка тоже отрывается от книжки. — А ведь мы тут не только военному делу учимся. Учимся быть людьми. Настоящими…

Лёха же как всегда, жует бутерброд и фыркает.

— Лучше бы вы думали, как завтра баллистику сдавать… А не одно и тоже размусоливали по сто раз, — подмечает он с нравоучительным видом.

Но я уже не слушаю все это… Смотрю в окно, а за стеклом майский вечер догорает над плацем и казармами. Где-то там, за горизонтом, живёт страна, которой мы присягнули служить. Страна большая и упрямая — не услышала моего письма-предупреждения… Но это не повод опускать руки. Жизнь — вообще штука упрямая. Можно рвать жилы, грызть гранит, а всё равно получишь не то, чего ждал. Помогаешь товарищу решить задачу — молодец, но остановить беду одним энтузиазмом не выйдет. Только это не повод превращаться в черствого циника.

Я докурил, стряхнул пепел и прищурился — где-то в этот миг вдалеке гудел тепловоз. Что ж… Завтра — новый день, новые задачи и новые возможности что-то изменить. Пусть даже если шанс — всего пять процентов, но это ведь тоже шанс. И если не мы, то кто?

— Пошли, мужики, — бросил я коротко. — Нам рано вставать.

И мы поправив ремни, поднялись с мест. В коридоре пахло табаком и солдатским мылом. Впереди нас ждала служба — учёба, тревоги, наряды по кухне и стрельбы на полигоне. Здесь учили не только военному делу — здесь учились жить по-настоящему. А это, пожалуй, самая трудная наука из всех.

Июнь

Афган

Пыль висела в воздухе, как мука, просеянная сквозь сито июньского зноя. БТР-80 подпрыгивал на афганских ухабах, будто пытался сбросить с себя броню и людей — и каждый удар отдавался в позвоночнике.

Кирилл Козлов прикурил сигарету от тлеющего окурка и щурился от едкого дыма. Уже какой год в этой каменной преисподней научил его экономить табак — неизвестно, когда снова попадётся пачка. Ефрейторские лычки на его погонах были почти издёвкой — здесь за короткие сроки даже бывшему школьнику что-то да дают, если он ещё дышит конечно.

— Опять в эту мясорубку, — тихо бросил Дима Макаренко напротив. Его лицо за последние месяцы осунулось, а глаза утонули в тени под скулами. — Как будто нам мало досталось в прошлый раз.

Старшина Петренко молчал, уткнувшись в карту. Его пальцы со старыми шрамами скользили по линиям высот и дорог с холодной точностью хирурга. В этом молчании слышался весь груз командира — знать, куда ведёшь людей, и не иметь права на сомнение.

— Товарищ старшина, — Рахмон, водитель-узбек, обернулся от руля. Его акцент делал русские слова мягче, но тревожнее. — Дорога впереди… нехорошая. Слишком тихо.

— Сейчас бы Толик по рации доложил обстановку… — пробормотал Дима. В голосе его звенела горечь — свежая, как рана после потери друга.

Кирилл затянулся глубже. Толик Усевич… Его тело так и осталось в том ущелье. А рядом с ним — Гришка Захаров, пулемётчик, который мог пошутить даже на похоронах.

— Не время для поминок, — глухо оборвал Петренко. Но даже в его голосе дрогнула боль. — Живые важнее мёртвых.

— А мёртвые не отпускают живых, — бросил Кирилл, стряхивая пепел на пол брони. — Особенно когда их тела остаются шакалам.

Рахмон же резко ударил по тормозам. Впереди дорога сворачивала между двумя скалами — идеальное место для засады. Все это понимали, но сказать вслух значило накликать беду.

— Дальше пешком, — коротко скомандовал Петренко. — Рахмон, машину в укрытие. Остальные — по склону, цепью!

Они высыпали из БТРа — афганское солнце хлестнуло по глазам горячим металлом. Кирилл машинально проверил магазин автомата — тридцать патронов. Плюс два запасных рожка. Хватит ли? В Афгане этот вопрос всегда был без ответа.

— Кирилл! — позвал Дима. — Помнишь, как Гришка говорил — «Душманы никогда не стреляют первыми»?

— Помню. И что?

— Он ошибался.

Выстрел расколол тишину — хлопок грома посреди ясного неба. Потом начался хаос — то, что в сводках назовут «боевым столкновением», а в памяти выживших останется адом.

— Засада! — рявкнул Петренко, бросаясь к валуну. — Рахмон, машину назад! Дима, Кирилл — огонь по скалам!

И всё вокруг взорвалось криками, очередями и жаром войны, где каждый выстрел был выбором — жить или лечь к тем, кто остался в ущельях навсегда.

Автоматные очереди трещали, будто стая бешеных дятлов долбила по броне. Кирилл вжался в камень, чувствуя, как горячий свинец сыплет искры в паре пальцев от виска. Адреналин гудел в ушах, мир рассыпался на острые куски — крики, хлопки, короткие вспышки боли.

— Сколько их там⁈ — заорал Дима, выдергивая рожок и ловко вбивая новый.

— Много! — рявкнул Петренко. — Чёрт бы их побрал, слишком много! Суки!

Кирилл вынырнул из-за скалы, всадил короткую очередь по тени, мелькнувшей между валунами. Попал? Кто знает. Здесь смерть не спрашивала имён и не делала различий — анонимная, быстрая, как песчаный ветер.

— Товарищ старшина! — Рахмон замахал рукой. — Всё! Не заводится!

— Мать вашу! — Петренко сплюнул в пыль. — Значит, пешком! По одному, перебежками! Живо!

Но уходить было некуда… Душманы зажали кольцо плотно, как петлю на горле. Отступать — значит подставлять спину. Оставалось только держаться и надеяться — вдруг кто услышит по рации. Дима подполз ближе, лицо его блестело от пота и пыли.

— Кирюха… Если меня…

— Не будет «если», — жестко оборвал Кирилл, хотя внутри всё сжималось от страха. — Мы не Толик и не Гришка. Мы выживем!

— Выживем? — Дима усмехнулся сухо, почти беззвучно. — Тогда какого хрена мы тут валяемся?

Вопрос повис между ними тяжелым грузом. Защищают Родину? Помогают афганцам строить социализм? Или просто выполняют приказ, потому что иначе — трибунал и позор? Взрыв гранаты врезал в землю так, что уши заложило. Осколки засвистели над головами — один чиркнул по каске Кирилла, оставив на металле свежую царапину. Ещё секунда и его бы отправили «грузом-200» домой, где мать с отцом ждут писем.

— Старшина! — крикнул Рахмон. — Слышу вертолёты!

И правда — над ущельем заклубился знакомый рокот Ми-24. Два «крокодила» шли низко, их пушки уже искали цель.

— Наши! — выдохнул Дима облегчённо.

— Не радуйся раньше времени! — но Петренко не расслабился ни на миг. — Пока они не накроют душманов — мы тут мишени!

Вертолёты ударили из пушек — скалы дрогнули под очередями тридцатимиллиметровых снарядов. Пыль столбом, камни летят вниз, стрельба душманов стихла почти сразу.

— Сейчас! — гаркнул Петренко. — К машинам! Быстро!

Они рванули вперёд, пригибаясь, перескакивая через воронки и обломки. Сердце у Кирилла грохотало так, будто хотело вырваться наружу, лёгкие жадно хватали сухой воздух. Жить хотелось до дрожи в зубах. У БТР уже суетились бойцы из соседнего взвода — подмога пришла вовремя. Рахмон возился с двигателем и ругался по-узбекски сквозь зубы. Мотор закашлял и вдруг ожил — тяжёлый металл снова стал их укрытием и шансом на спасение.

— Потери? — Лейтенант вынырнул из-за бронетранспортёра, лицо в пыли, глаза острые, как штык-нож.

— Двое раненых, товарищ лейтенант, — отчеканил Петренко, не моргнув. — Лёгкие. Обойдутся.

Кирилл трясущимися пальцами выудил из кармана мятую пачку «Примы», прикурил вслепую — табак обжёг губы, но вернул к жизни. Рядом же Дима молча рассматривал дырку в рукаве — кровь уже подсохла, а взгляд всё никак не отлипал.

— Везёт же нам, — хрипло выдавил он наконец.

— Или нас кто-то проклял, — усмехнулся Кирилл, выпуская сизый дым. — С какой стороны посмотреть.

— Какая разница? — Дима фыркнул, а губы дрогнули в кривой ухмылке. — Главное, что не лежим в чёрном пакете.