Прежде, чем закончить изучение одиннадцатой главы книги Левит, мы можем, с пользой для наших душ, сравнить её с десятой главой Деяний, ст. 11-16. Как странно должно было апостолу Петру, воспитанному с детства в соблюдении закона Моисеева, увидеть спускающийся с неба сосуд, в котором "находились всякие земные четвероногие, звери, пресмыкающиеся и птицы небесные"; и не только видеть наполненный таким образом сосуд, но и слышать голос, говорящий: "Встань, Пётр, заколи и ешь." Непостижимый факт! Как есть, предварительно не рассмотрев копыт и привычек животных! Этого, однако, от него здесь не требовалось: сосуд и его содержимое спустились к нему с неба. Этого было достаточно. Иудей мог встать в рамки иудейских постановлений, мог воскликнуть: "Нет, Господи, я никогда не ел ничего скверного или нечистого"; но поток Божественной благодати уже величественно сокрушал эти преграды, поглощая своим непреодолимым течением всякие препятствия, сообщая всему небесную чистоту властными чудными словами: "Что Бог очистил, того ты не почитай нечистым." Когда Бог очищал сосуд, его содержимое утрачивало своё значение. Автор книги Левит имел намерение вознести мысли Своего служителя превыше созданных этой Книгой рамок, открыть им все величие небесной благодати. Он хотел научить его, что истинная чистота, требуемая небом, должна была более выражаться не в способности пережёвывания пищи, в наличии раздвоённого копыта или какого-либо иного наружного знака, а в омытии греховной нечистоты кровью Агнца, очищающею от всякого греха; верующему, достигшему этого очищения, открывается доступ в небесные дворы, основанием которых служат сапфиры.
Иудею приходилось учиться возвышенному уроку. То был Божественный урок, при свете которого должны были растаять тени ветхозаветного домостроительства. Рука высшей благости отверзла врата царства, не допуская туда, однако, ничего нечистого. Ничто нечистое не может проникнуть на небо; но признаком чистоты теперь уже являлось не раздвоённое копыто, а исключительно слова: "Что Бог очистил." Когда Бог очищает человека, человек, несомненно, будет чист. Апостолу Петру предстояло идти открывать врата царства Божия язычникам, как он уже открывал их иудеям, и его ветхозаветному сердцу следовало расшириться. Ему надлежало подняться над уровнем теней уже минувших времён при ярком свете, сиявшем из отверзтого неба во имя принесённой Христом системы еврейских предрассудков и погрузиться в глубину океана благодати, готового разлиться по всему погибшему миру. Ему пришлось также научиться, что мера, определявшая истинную чистоту, меняет свой плотской, обрядный, земной характер, становясь духовной, нравственной и небесной. Мы должны, таким образом, сознаться, что апостол обрезания научился великим истинам на крыше дома Симона-кожевника. Они обладали высшей способностью смягчить, расширить и возвысить душу, воспитанную под влиянием стеснительной для духа системы еврейских постановлений. Мы славим Господа за эти драгоценные поучения. Мы славим Его за чудное, высокое положение, в которое Он возвёл нас кровью креста. Мы славим Его за то, что мы больше не подавлены предписаниями закона: "Не прикасайся, не вкушай, не дотрагивайся" (Кол. 2.21); за то, что Его Слово возвещает нам, что "всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением, потому что освящается Словом Божиим и молитвою" (1 Тим. 4,4-5).
Глава 12
Этот краткий раздел нашей книги даёт нам двоякое поучение: во-первых, о человеческой испорченности, а затем - о Божией помощи человеку в этом отношении. Способ выражения необычен, но суть поучения очень ясна и выразительна. Этот урок глубоко унизителен и в то же время божественно утешителен для нас. Каждое место Священного Писания, непосредственно открываемое и применённое к нашей душе силою Духа Святого, должно выводить нас "из себя", ведя ко Христу. Везде, где мы усматриваем свою падшую природу, все равно, проявляется ли она в начале своей истории, в нашем зачатии, в её рождении, или же в каком-либо другом периоде её существования, начиная от зачатия во чреве и до самого гроба, она запечатлена двойной печатью несостоятельности и нечистоты. Человек иногда склонён забывать это среди блеска, славы, богатства и почестей человеческой жизни. Человеческое сердце изобретательно для нахождения средств сокрытия своего унижения. Оно изыскивает различные способы, чтобы украсить, позолотить свою наготу, придавая ей вид мнимой силы и славы; но все это только суета. Стоит видеть, как человек, жалкое, беспомощное существо, входит в мир; стоит посмотреть, как он уходит из этого мира, скрываясь под глыбами земли, чтобы полностью убедиться в ничтожестве его гордости, в суетности всей его славы. Люди, над земною стезёю которых сияла так называемая слава, вошли в мир нагими и немощными, и ушли из него чрез болезнь и смерть.
И это ещё не все. Характерной чертой появления человека в мире служит не только его немощь; он ещё заражён и нечистотой. "В беззаконии, - говорит Псалмопевец, - я зачат, и во грехе родила меня мать моя" (Пс. 50,7). "И как быть чистым рождённому женщиной?" (Иов. 25,4). Из рассматриваемой нами главы мы узнаем, что зачатие и рождение младенца мужского пола влекло за собою "семь дней" установленной законом нечистоты матери с тридцатитрехдневным отлучением её от святилища, а в случае рождения дочери сроки эти удваивались. Не исполнено ли все это для нас значения? Не извлекаем ли мы из этого унизительный для нас урок? Не возвещает ли нам это образом, вполне очевидным для нас, что человек "нечист" и нуждается в искупительной крови для своего очищения? Человек воображает, что может создать в себе свою собственную праведность. Он гордо прославляет достоинство человеческого естества. С надменным видом и дерзкой походкой он проходит чрез сцену этой жизни; но если бы он захотел дать себе труд сосредоточиться в себе и обдумать содержание этой коротенькой главы изучаемой нами книги, тотчас же исчезли бы его гордость, его тщеславие, сознание его достоинства и его личной праведности; он сумел бы тогда найти вместо них прочное основание всякого истинного достоинства, а также источник Божественной праведности в кресте Господа нашего Иисуса Христа.
Тень креста проходит пред нами в рассматриваемой нами главе прежде всего в обрезании "младенца мужского пола", делавшим его членом Израиля Божия, а затем в жертве всесожжения и жертве за грех, очищавших мать от всякой нечистоты, восстанавливавших её права и снова вводивших её во святилище и в соприкосновение со святынями. "По окончании дней очищения своего за сына или за дочь, она должна принести однолетнего агнца во всесожжение и молодого голубя или горлицу в жертву за грех, ко входу в скинию собрания к священнику. Он принесёт это пред Господа и очистит её, и она будет чиста от течения крови её. Вот закон о родившей младенца мужского или женского пола" (ст. 6-7). Два вида смерти Христовой, прообразно изображённые здесь, являют собою единственное средство для полного снятия с нас присущей нам от рождения нечистоты. Жертва всесожжения представляет собою Христову смерть, по оценке Божией; жертва за грех, в свою очередь, представляет Христову смерть по отношению к восполнению нужд грешника. "Если же она не в состоянии принести агнца, то пусть возьмёт двух горлиц, или двух молодых голубей, одного во всесожжение, а другого в жертву за грех, и очистит её священник, и она будет чиста" (Лев. 12,8). Только пролитие крови могло очистить грехи. Только крест освобождает человека от его немощи и природной нечистоты. Везде, где вера усваивает сущность чудного крёстного подвига, является и полное очищение от греха. Сознание, конечно, может быть слабым, вера может колебаться, опыт часто оказывается недостаточным, но на радость и утешение своей души да даст читатель себе отчёт, что его очищение заключается не в глубине его опыта, не в устойчивости его веры, не в силе его сознания; его очищает исключительно Божественное значение, неизменная действенность крови Иисуса. Это даёт душе великий покой. Принесённая на кресте жертва относится в одинаковой мере к каждому члену Израиля Божия, каково бы ни было его положение в собрании. Нежная заботливость Бога милосердия обнаруживается в том, что кровь горлицы имела в приношении бедняка ту же силу, которую имела для богатого жертвенная кровь агнца. Безмерно великое значение искупительной жертвы было одинаково присуще обоим и явлено обеими жертвами. Будь это не так, несостоятельный израильтянин, в обязанность которого вменялось приношение жертв для очищения от нечистоты, имел бы право при виде многочисленных стад своего богатого соседа воскликнуть: "Увы! что мне делать? Каким путём я получу очищение? Каким путём я займу прежнее место и буду восстановлен в своих правах среди общества Божия? У меня нет ни стад, ни скота. Я жалок и нищ!" Но, благодарение Богу, подобный случай был предусмотрен, и человек, занимавший подобное положение, получал указания, как ему надлежало действовать. Ему стоило только приобрести молодого голубя или горлицу. Та же чудная и совершенная благость сказывается в случае с прокажённым в 14-й главе нашей книги: "Если же он беден и не имеет достатка, то пусть возьмёт... и т.д. И принесёт одну из горлиц, или одного из молодых голубей, что достанет рука очищаемого... Вот закон о прокажённом, который во время своего очищения не имеет достатка" (ст. 21, 30-32).
