— Зачем ты обманывае-ешь? — плаксиво протянул Жека. — Это же ты, мой папа, Гена Бара-а-анов!

Темнота на лавке дёрнулась, меняя конфигурацию.

— О господи, ну и прид-дурок… — всхлипнула Снежана злым уничижительным смешком, её фигура в смутный горошек метнулась и резво ускакала во мрак.

А темнота возле лавки приняла грозные мужские очертания.

— Что здесь творится?! — вскрикнула она голосом Гены. — Какого чёрта, э?!

Жека остановился и быстро попятился.

Геннадий рванул вперёд, к нему, и Жека прыгнул с дорожки в черноту между кустами.

Стараясь поменьше шуметь, он стал пробираться в глубь зарослей, на ощупь и интуитивно минуя стволы и выпирающие ветки. Скоро Жека споткнулся о корни и присел за толстенным стволом какого-то старого дерева. Геннадий яростно трещал кустами где-то в стороне, потом чей-то свирепый голос заорал: «Ну куда ты лезешь, идиотина!», и неудачливый Жекин преследователь, извинившись-ругнувшись в ответ, побрёл обратно к дорожке.

Там он потёрся у лавки, потом зашерудил снова кустами и вытащил оттуда горошково брезжущий призрак Снежаны.

— Да я тебе говорю, это не мой, — доносилось до Жеки. — У меня… Я один сюда приехал…

Подруга его хмыкала, фыркала и что-то бурчала. Потом они коротко завозились, и женский голос выдохнул:

— Ну ладно, отстань, отстань, не хочу я уже ничего. До дома лучше проводи.

***

Утром птицы кричали за окном как ненормальные, и Жека проснулся рано. Лежал, свесив одну ногу с дивана, глазел на ковёр с оленями на стене, слушал, как тётя Оля тихонько собирается на работу. Размышлял.

На то, чтобы, выражаясь фигурально, отправить мяч в кольцо, у Гены осталось всего две ночи. Если он не отступится, что вряд ли, то теперь в тёмных аллеях счастья искать не станет, будет действовать наверняка.

У него есть койко-место, и организовать так, чтобы две другие койки пару вечерних часов попустовали, едва ли проблема — соседи пойдут навстречу и перекантуются где-нибудь в беседке. Мадам не очень обрадуется, но если не будет других вариантов, то может и согласиться. Дальше — дыра в заборе, незакрытое окно на первом этаже или пожарная лестница между балконами, эге-гей, романтика приключений.

И Жека, если не потеряет из вида платье в горошек (или какое оно там будет на этот раз), тоже проберётся на территорию санатория, а там уже отыщет способ расстроить греховодникам их планы.

Но что может Гена придумать ещё? И как бы сам Жека действовал на его месте?..

Жека почесал подбородок (и с непривычки удивился отсутствию щетины).

Снять здесь квартиру или комнату на одни-двое суток в такое время вряд ли возможно. В гостиницах мест нет, да и строго там, другая совсем была тогда жизнь. Может, и существовали какие-то такие места, но там обитался совсем уж маргинальный элемент, да и в газеты про эти места объявлений не давали и даже на столбах не клеили.

Что ещё? Машины у Гены нет, а то бы, конечно…

А так — ну разве что ночной пляж и пара пузырей портвейна, что, как пел знающий человек, помогут поверить, что все спят и мы здесь вдвоём (а вон те пары поодаль не считаются, они не сморят, да и вообще сами такие же).

Или, подумал Жека, заарендовать у какого-нибудь рыбака на ночь лодку. Отплыть в темноте от берега — и грести, грести вдоль лунной дорожки, туда, где только чайки носятся над водой… Совершать прелюбодейство наверняка будет дико неудобно — зато вот где романтика! Впечатлений на всю жизнь. Правда, если поднимется волна, может так статься, что вспоминать это всё будет и некому. Не, решил Жека, это как-то чересчур.

Итого — остаётся следить и реагировать по обстоятельствам. Помнится, у киношных полицейских был такой девиз, служить и охранять. У Жеки будет: следить и не пущать.

Дверной замок тихо щёлкнул — тётя Оля ушла. Жека спрыгнул с дивана и побрёл умываться и чистить зубы. Белый кусочек мыла и рядом большой прямоугольник «хозяйственного» — если руки сильно грязные, сначала моют этим. Зубная паста «Жемчуг». Жека обращал внимание на все эти бытовые моменты, да и как было не обращать.

А вообще, думал он через пару минут, сидя в трусах на кухне и жуя бутерброд, хорошо бы не ждать, пока они что-то там затеют, и организовать свой превентивный удар.

Жека заухмылялся с полным ртом. Ему представилось, как он в ниндзевском костюме проникает Генин в номер и трусит у того над графином баночкой с бромом. Или, чтобы уже наверняка, выскакивает перед Геной из-за угла и лупасит его по «шарам» с ноги! Но осуществить это просто только в мечтах, ну или в кино, а так-то Гена здоровый мужик, а Жека здесь — сопля среднего школьного возраста. Эх. Но сама идея была хороша и Жеку не отпускала.

Может, нанять кого-то взрослого? — рассуждал он дальше. Каких-нибудь ханыг, что трутся в подворотнях, ждут открытия винно-водочного отдела. Выбрать парочку покрепче, и пусть совершат в отношении Гены акт члено — вот уж точно! — вредительства. Или Снежане этой поставят малюсенький такой фингальчик, чтобы она пару дней из дома нос не высовывала.

Да нет, это всё фигня какая-то. Пьянчугам никаких дел доверять нельзя. Так-то они, может, и согласятся, когда деньги увидят, а потом возьмут аванс — и поминай как звали. Да и денег тех у Жеки всего-то семь рублей. У тёти Оли в комоде или серванте, наверное, припрятана какая-то сумма, но — фу, фу, — Жеку передёрнуло от одной мысли обворовать родную тётю. Но! — может, попросить у неё? Да и вообще: рассказать ей всё, открыться — тётя вышла не так давно, может, ждёт ещё трамвай на остановке. И она, если поверит, глядишь, и посоветует что-нибудь толковое. А потом всё забудет — удобно, чё.

Поразмыслив, Жека решил, что тётю к этому делу привлекать не нужно. Это его задание, ему и выполнять. К тому же, это хорошо, если тётя Оля ему поверит. А если не поверит? Решит тогда, что он перебродившего кефира выпил, бредит. Потащит в больницу или просто из дома не выпустит. Нет, нет, надо самому.

Потом в Жекину голову пришла некоторая мысль. Он дёрнул на тёти-Олином столе лист желтоватой писчей бумаги и, хмыкая и высовывая язык, кое-что там накорябал. Вышло не с первого раза, три листа он смял и сжёг потом в раковине (спичечный коробок был необычный, деревянный — тоже вещь из давно позабытых).

На кухне Жеку ждали экспонаты из музея древностей: молоко в треугольной бумажной упаковке, болгарский перец в импортной болгарской же банке, кабачковая икра (её тогда все за что-то очень любили), сметана в маленьких баночках с крышкой из фольги; в хлебнице (что сама по себе могла сойти за экспонат) прятались круглый батон с дырочками, как будто от чьих-то пальцев (может, и правда от пальцев) и булочка — Жека узнал её в лицо, это была булочка по девять копеек.

Позавтракав, Жека собрал в свой детский, цвета выгоревшей зелени рюкзачок воду (пришлось залить из-под крана в стеклянную бутылку и заткнуть найденной в столе пластмассовой пробкой, до появления пластиковых баклажек было ещё лет пятнадцать) и недоеденную половину булки. Листик с запиской, свёрнутый вчетверо, нырнул в карман шортов.

Продуманные курортники семьями и поодиночке топали к морю: получить солнечные ванны с утра, а когда начнёт припекать, сбежать домой, где тень, прохладный душ и книга Валентина Пикуля с календариком за прошлый год в качестве закладки. А на газонах и под кустами лежали, развалившись, вальяжные местные коты. Им не суждено было отведать «Вискаса», но их это, судя по всему, не очень и огорчало.

Жека решил, что для него будет правильным занять позицию где-нибудь недалеко от пломбирной Снежаны и её торгового холодильничка. Но сначала…

Сначала он заглянул в прохладное и темноватое помещение почты на первом этаже пятиэтажки, там пахло сургучом (вспомнилось позабытое слово) и газетами, и купил за одну копейку конверт без марки. Зажав привязанную к столику ручку в кулак, Жека вывел поперёк конверта большими печатными буквами: БАРАНОВУ.