— А как же с тем… что вы женаты? — спросил Константин Егорович, не сразу набрав голос.

— Уже свободен.

— Давно?

Только теперь к Николаю вернулась уверенность. Деловые вопросы, заданные Константином Егоровичем, свидетельствовали о том, что к предложению он отнесся серьезно.

— Очень давно. — Николай взглянул на часы. — Уже почти час.

Шутку не оценили. Поскольку Николай все еще стоял, поднялся и глава семейства.

— Уважаемый Николай Сергеевич! — торжественно заговорил он и не удержался на этой ноте. — Простите за резкость, но вы мне напоминаете человека, который, похитив алмазное ожерелье, просит подарить его.

Николай застыл в оторопелом молчании. Такого выпада он не ожидал и не знал, что ответить.

— Откровенно говоря, — продолжал Константин Егорович, — если бы хоть что-то зависело от нас с женой, мы бы еще подумали. Какая жизнь ожидает нашу дочь с вами? У вас все… как-то неудачно складывается. Ну вот хоть бы заводские дела. Цех идет в гору, а вы… вы катитесь вниз, притом неуклонно. Это же так.

Высказался и сел, ни на кого не взглянув.

— Что верно, то верно, — подхватила эстафету Клементина Павловна. — Изо дня в день вот уже сколько времени как на пороховой бочке…

Пока говорили родители, Светлана казалась безучастной, и можно было подумать, что она полностью разделяет их мнение. Как ни был уверен Николай в силе ее привязанности и силе чувств, все же ему стало не по себе. Волею судьбы он попал в неудачники — у него и впрямь все не ладится. Буквально все. Как началось с предательства Ларисы, так и тянется за ним сплошная цепь неудач. Теперь он ждет очередного предательства с ее стороны и почти с уверенностью может сказать, что гром грянет. А как сложится его жизнь впоследствии — что тут скажешь наверняка? Он даже не знает, где будет в ближайшее время — здесь ли, на другом заводе или в армии. Это решат за него и, вероятно, уже решают. Так какое право имеет он связывать свою незадавшуюся жизнь с жизнью этого милого юного существа? Какое у него основание злоупотреблять ее чувствами, ее преданностью? И не его ли долг, долг мужчины, уже познавшего превратности жизни, прежде всего подумать о том, что принесет он любимой женщине: счастье или несчастье? И не будет ли правильнее, благороднее перед собой, и особенно перед Светланой, подняться, извиниться за необдуманный шаг и тихо ретироваться?

Когда он уже почувствовал себя в силах сделать это, заговорила Светлана:

— Дорогие мои родители, вы меня с малых лет учили и, должна с радостью признаться, научили считать основной чертой человеческого характера честность. Правда, ни вы, ни учителя не говорили, что быть честным невероятно сложно, что честность — а понятие это емкое — подчас является причиной неустроенности и всяческих невзгод. В быту, на работе и вообще в жизни. Так вот у Коли все неудачи от честности и только от нее. Но я предпочитаю быть женой честного неудачника, чем нечистоплотного счастливчика. — Светлана подошла к Николаю, поцеловала его и, став рядом, будто и впрямь ожидая родительского благословения, продолжила: — Кстати, я нисколько не огорчусь, если мы не оформим наш брак. — Перевела взгляд с отца на мать. — Вот вы, например, за четверть века не нашли нужным сделать это. В церкви не венчались, загс игнорировали. И ничего, живете — позавидовать можно. Бумажка, выходит, не укрепляет отношения.

— Светлана, тебя занесло, — пожурила дочь Клементина Павловна. — Переход отношений из де-факто в де-юре ничему помешать не может.

— А в нашем случае тем более, — ухватился Николай за неожиданную поддержку. — Уйду в армию — права жены военнослужащего будут нелишними.

Реакция Светланы на этот довод оказалась неожиданной и категоричной:

— Я никогда не буду женой военнослужащего! — На безмолвный вопрос уставившихся на нее трех пар глаз ответила: — Если Колю заберут в армию, я тоже стану военнослужащей.

Клементина Павловна оторопело всплеснула руками. Кому-кому, а ей известен характер дочери. Спокойная и покладистая, она проявляла недюжинное упорство, когда считала нужным настоять на своем. Так получилось и с выбором профессии, и с выбором института, в котором решила учиться. Желая поставить Светлану на место, не удержалась от резкости:

— Из тебя воин — как из Николая Сергеевича… охотник. Что ты можешь?

— Пойду в кавалерист-девицы, как Надежда Дурова в восемьсот двенадцатом, — пошутила Светлана. — Я хорошая наездница, знаю повадки лошадей. — И уже серьезно: — А что могут те девушки, которые ушли добровольно? Санитарки, аэростатчицы, снайперы. Из одной Пермской области больше шести тысяч. Ты, мамочка, эту газету от меня спрятала, но не так уж далеко. И если признаться откровенно, то… знаете, кто удержал меня от этого шага? Коля. Духу не хватило оставить одного… в осаде. — О больной ноге она предпочла умолчать.

В воскресенье трое эвакуированных, прибывших с военными машинами, безуспешно искали директора. Он еще со вчерашнего вечера засел в подшефном колхозе, где можно было безопасно пображничать, — дорогу к охотничьей избушке в лесу замело, а традиция гульнуть по воскресеньям соблюдалась свято.

Несмотря на сопротивление Ульяны, требовавшей ордер за подписью «самого», эвакуированные нахрапом вселились в Дом заезжих и теперь блаженствовали. Двое пили ничем не заправленный кипяток, третий, сняв кирзовые сапоги, отогревал ступни ног, прижав их к кирпичам печи.

Вот в таком виде застал их Балатьев, узнав от Светланы о прибытии новеньких. Мало ли откуда могут быть люди! Может, из Макеевки, а если и нет, все равно надо повидаться, услышать из первых уст, что делается на белом свете.

— Здравствуйте, хлопцы! — радостно сказал он с порога и смутился, рассмотрев «хлопцев»: все куда старше его. — Балатьев, начальник мартена.

Первым откликнулся благодушный, в добром теле мужчина, смуглый, кучерявый, весьма смахивающий на цыгана.

— Шеремет, Запорожье. У вас буду начальником техотдела.

Второй, со светлыми холодными глазами, составленный из одних костей, представиться не торопился — изучающе рассматривал Балатьева, словно сверяя создавшийся по чьим-то словам в его воображении облик с представшим перед ним оригиналом.

— Славянинов Бронислав Северьянович, — наконец снизошел он. — Из Днепропетровска. Назначен главным инженером.

У сидевшего на табурете возле печи рука на перевязи, лицо изможденное, взор потухший. Его представил Шеремет:

— Подгаенок, Кривой Рог. Прислан начальником транспортного цеха.

— Ну вот и хорошо. — Балатьев снова обвел каждого любопытствующим взглядом. — Нашего полку прибыло…

— О-очень хо-ро-шо! — со стоном вырвалось у Подгаенка. — Пол-России отхватили, а ему — хорошо! — Он так ожесточился, что отдернул ноги от печи и босиком заметался по холодному полу.

Десятки вопросов собирался задать Николай, но ответ Подгаенка обескуражил его. Взяв у Ульяны чашку, налил в нее кипятку и, хотя чувствовал себя лишним, все же подсел к столу.

Бодряще подмигнув, Шеремет подвинул ему два кусочка сахару, спросил по-свойски:

— Когда прибыли, Балатьев?

— Еще до войны черт сюда занес.

— И слава богу, — не без зависти обронил Шеремет. — Умный черт попался. Спасибо скажите, что спас…

— От бомбежек?

— Бомбежки пережить можно. А вот крушить своими руками, что годами строили… — Шеремет осекся под укоряющим, полным боли взглядом Подгаенка. — Прости, Артем Денисович.

Но Подгаенок не простил. С трудом натянув сапоги, он ушел на половину комендантши.

Шеремет поднялся было, чтобы выйти следом, но Славянинов повелительным жестом остановил его.

— Оставьте в покое. А вообще слова взвешивать надо. — И выразительно взглянул на Балатьева, дав понять, что замечание относится и к нему.

«Сразу входит в свою роль главный, — подумалось Николаю. — С характером. Этот Кроханову не поддастся».

— Жену и дочь потерял в дороге, — шепнул ему Шеремет. — Эшелон бомбили. Его осколком задело, а их наповал. Там и похоронили в посадке.