Вышел Баских от Чечулиной в тягостном настроении. «Вот тебе наказал, — распекал он себя. — И на этот раз выскочил Кроханов сухим из воды. Предусмотрительная он штучка. Более предусмотрительная, чем думалось. Удивительно все же он устроен. На что-что, а на подлости у него хватает ума с избытком. Трудновато единоборствовать с таким Балатьеву. Надо вызвать его да подбодрить».

Но вызывать Балатьева не пришлось. Когда Баских вернулся в райком, тот уже расхаживал по коридору.

— Ну как, убедились? — Балатьев был уверен, что телефонистка не станет отпираться: и резона для этого у нее не было, и разобраться во всех хитросплетениях не сможет.

Баских завел Балатьева в кабинет и, ничего не тая, поведал о том, как неожиданно все обернулось.

— Ты хоть сам не подставляй под удар свои бока, вот как с мазутом, — посоветовал в пылу искренности.

— Был такой грех. — Балатьев молитвенно сложил руки.

— Был… Тебе тут каждое лыко в строку. Впредь в подобных ситуациях не забывай про райком. Здесь всегда кто-нибудь дежурит. Позвонил бы — не получился бы такой конфуз.

— По каждой задержке беспокоить…

— Дорогой мой, каждая задержка — недочет тысяч пуль. А они — во как нужны сейчас! — Баских резанул ребром ладони по горлу. — Не то что можешь — должен звонить мне или Немовляеву. Вот третьего лучше не тревожить.

— Почему? Спать мастак?

Не хотелось Баских отвечать на этот вопрос, но, подумав, все же позволил себе довериться.

— С Крохановым на дружеской ноге, из его рук подачки получает, так что снисхождения от него не жди. — И тут же поправился: — Кстати, и от нас не жди, хотя в объективности можешь не сомневаться.

Открылась дверь, вошел Немовляев, по-военному, даже несколько утрированно выпятив грудь.

— О, Аркадий! — обрадовался Баских. — Легок на помине. Хочу предупредить вот о чем…

Немовляев непонимающе вздернул брови.

— Ты разве ничего не знаешь? Завтра с ложкой, чашкой, кружкой ша-а-гом марш!

— Что-о?

— А чему ты удивлен?

— Так ты ж рядовой необученный.

— А разве в армии политсостав не нужен? Кому прикажешь сдать дела?

— Как кому? Пятипалову, конечно. А впрочем, тащи лучше мне.

Немовляев удовлетворенно подмигнул Баских и покинул кабинет.

— Посиди-посиди, — придержал Баских Балатьева, когда тот поднялся, полагая, что беседа закончена. — В порядке взаимной откровенности: как у тебя со Светланой?

Николай помедлил с ответом. В этой официальной обстановке лирические слова, которые наворачивались на язык, казались ему неподходящими, а обычные, стертые говорить не хотелось.

Расценив молчание как увиливание от прямого ответа, Баских упрекнул:

— А я рассчитывал на полную откровенность.

И Николай ответил, как мог ответить только себе:

— Я люблю эту девочку. Как никого до сих пор.

— Это всякий раз кажется, что на этот раз… — Умудренно улыбнувшись, Баских принялся старательно заклеивать лопнувшую гильзу единственной оставшейся в пачке папиросы. — Тогда чтоб тебе яснее было, что меня беспокоит: ты думаешь оформлять ваши отношения?

— Мы еще не говорили об этом.

— Мы не говорили… Мы! — сердито повторил Баских, сразу сменившись с лица. — Об этом должен говорить ты, мужчина! Для нашего брата регистрация — факт третьестепенный, а для женщины… Положа руку на сердце: ты внутренне решил для себя?

— Решил, и давно.

— Тогда на кой ляд тянешь?! Это во всех отношениях неблагоразумно. Светлана молчит из такта, а ты… Знаешь, как ей будет радостно? Кроме того, если тебя заберут в армию, что вполне возможно… Давай начистоту. Если б не райком, Кроханов с тебя давно бы бронь снял. Так вот если тебя заберут, у нее будут льготы жены военнослужащего. И третье… — Баских уставился на Балатьева требовательным взглядом. — Впрочем… Достаточно и этого.

— Я сегодня же оформлю развод, — заверил Николай.

— И вот еще что. Под тебя подведена мина — конфликт с женой. Спасет тебя или нет факт регистрации — не знаю, но взрыв, несомненно, ослабит. Нарком и разводящихся не жалует, а с разгулявшимися поступает беспощадно, будь хоть самый незаменимый из незаменимых. Снимет даже в ущерб делу.

— Спасибо, — проникновенно сказал Николай.

— За что?

— Что сначала все выпытали, а уж потом подсказали. А то, чего доброго, решили бы, что мною руководили соображения безопасности.

Устал Баских сидеть за столом. Поднялся, зашагал по кабинету, уважительно поглядывая на Балатьева. Как важно, когда у человека здоровое нутро. С женой хлебнул вдосталь, тут попал как в камнедробилку, а вот же сохранил в себе и душевную чистоту, и доброжелательность, и силу сопротивления. Таким было и его поколение. Проходили через всяческие горнила, горели и не сгорали. Не иссякал запас бодрости, который называли революционным оптимизмом.

— Плохо я о тебе не думаю, — вернулся он к разговору, — хотя ошибок, правда не таких уж больших, наделал ты достаточно. Но все это искупается твоим истинным патриотизмом. А суть его не в пышных фразах и восхвалении всех и вся, но в непримиримой враждебности ко всем отрицательным явлениям нашей жизни и борьбе с ними. Только смотри у меня, не моргай. На то и щука в море, чтоб карась не дремал. — Протянул руку. — На, держи. А я, как смогу, выручать буду.

Хорошая рука у Баских. Сильная, настоящая мужская рука. Да и у Балатьева не хуже. Рукопожатие получилось крепкое.

Как важно бывает, когда дружеские советы расположенного к тебе человека попадают на подготовленную почву, отвечают твоим намерениям, совпадают с твоими желаниями. Ты как бы получаешь толчок к свершению тех действий, которые со дня на день откладывал, исходя из ошибочного представления, что спешить незачем, ибо впереди у тебя долгая жизнь, и забывая непреложную истину, что отложенное на завтра часто откладывается навсегда. Об этой истине думал Николай, когда из райкома прямым ходом направился в загс.

Изнывающая от безделья молодая девушка, чистолицая, быстроглазая, с перманентом-завитушками и выщипанными в ниточку бровями, оживилась, когда Николай сказал, что пришел оформить развод.

Процедура эта оказалась простой и непродолжительной. Заявление, штамп о расторжении брака — и дело с концом.

Вручая паспорт владельцу, девушка многозначительно произнесла:

— Давно пора бы, Николай Сергеевич. А когда вас со Светланой ждать? Мы в одной школе учились. — Неуклюже протянула руку. — Лиля.

— Если вы так жаждете, Лиля, то хоть сегодня, — ответил Николай приветливо.

Лиля с самым серьезным видом взглянула на часы.

— Сегодня уже не успеете. К тому же в один день как-то… несолидно.

Пожелав Лиле хорошего мужа, Николай направился к выходу.

— Где уж тут хорошего. — В словах девушки, брошенных вдогонку, прозвучала неспрятанная грусть. — И нехороших в армию забрали.

Николай вышел из этого учреждения, испытывая облегчение оттого, что порвал последнюю нить, связывавшую его с Ларисой, и пожурил себя за то, что не удосужился оформить развод раньше. Это предохранило бы его от многих неприятностей.

Против обыкновения, Николай не застал Светлану дома. На столе лежала записка: «Коленька, пообедай и приходи. Мое отчуждение от отчего дома обижает родителей. И по тебе здесь соскучились. Светлана».

Поев, Николай посидел за столом, обдумывая, как преподнести сюрприз, сменил спецовку на костюм и пошел к Давыдычевым.

Семья оказалась в кухне — здесь было теплее. Женщины вязали варежки для солдат, Константин Егорович что-то доказывал, не отрывая взгляда от газеты.

Николай поздоровался и, опасаясь, как бы решимость не покинула его — момент, по-видимому, был не очень подходящий, — произнес с торжественностью, подобающей для такого случая:

— Дорогие Клементина Павловна и Константин Егорович, я прошу руки вашей дочери.

Все сразу заулыбались, но заулыбались по-разному. Радостно — Клементина Павловна, озадаченно, даже, пожалуй, оторопело — Константин Егорович и удивленно, непонимающе — Светлана. На несколько мгновений воцарилось общее молчание. Николай сник. «Сказал не так или архаичная форма предложения прозвучала несерьезно? — отозвалось в нем. — И о разводе умолчал. Но деваться некуда, слова вылетели, остается ждать, как к ним отнесутся».