У самого Баских жизнь складывалась не совсем удачно. Поначалу все шло вроде хорошо. На «Дальзаводе» во Владивостоке, куда прибыл из Соликамска по комсомольскому призыву, его избрали комсоргом механического цеха, потом завода, потом поставили редактором заводской многотиражки. Ту пору своей деятельности он вспоминал с удовольствием — прошел школу конкретной работы. Напечатав заметку о каких-либо недостатках в цехах, упорно добивался, чтоб их устраняли. На заводе он был фигурой более популярной, чем директор. Тот мог не проследить за выполнением своего приказа, но чтоб Баских не проследил за действенностью заметки — такого не было. И по телефону напомнит, и в личном разговоре, не помогало — вторично пробирал кого следовало в газете, да так, что люди животы надрывали от смеха. А смех — оружие острое, беспощадное. Баских на себе испытал это.

Послали его как-то в район на хлебозаготовки, и случился с ним грех: влюбился в учительницу. Женщина была — что стать, что лицо. Как родная сестра Светланы Давыдычевой. Может, потому и к Светлане у него повышенная симпатия, что будила она в нем лирические воспоминания о молодости. И что обиднее всего — была у него с учительницей чистая, бережная любовь, даже нацеловаться всласть не успели. Между тем пошли по селу разговорчики, будто они сожительствуют, и вернувшийся из командировки муж учинил такой дебош, что пришлось учительнице бежать, а его, голубчика, вытащили на бюро райкома. Ну что тут ответишь, когда вполне серьезно спрашивают: «Не находишь ли ты, что проявление полового чувства на селе в условиях классовой борьбы хуже правого уклона?» Признал, что хуже, но с определением своего чувства как полового не согласился. А райкомовцы требовали полного признания вины, покаяния. Не добившись своего, осерчали и вынесли решение: просить окружком ВКП(б) исключить его из партии «за проявление полового чувства в условиях классовой борьбы и срыв народного образования в районе». Отделался он выговором только потому, что в окружком послали протокол в том виде, как он был написан, сохранив все несуразности. Ходил этот документ по отделам с не меньшим успехом, чем «Крокодил», и вызывал взрывы смеха. Где бы ни появился потом Федос — в окружкоме ли партии, в окружкоме ли комсомола, — тотчас его поддевали язвительными вопросиками: «Ну как, хуже правого уклона?», а то еще: «Что, явился срывать народное образование?»

Следовало бы, конечно, перетерпеть с полгода и добиться снятия выговора, а он не выдержал насмешек и махнул домой, на Урал. Так и плавает за ним в личном деле выговор за аморальное поведение. Соберутся куда повыше выдвинуть, заглянут в него — надо попридержать, аморальная личность. Вот так дальше партийного руководителя небольшого района и не пошел.

По-разному действуют на людей несправедливые взыскания. Большинство озлобляют, а у Баских оно воспитало повышенное чувство справедливости. И когда на кого-либо возводили обвинения, он дотошно проверял, соответствуют ли они фактам.

Вот и сегодня он решил разобраться, по какой причине простояла печь, и не только для того, чтобы узнать, кто врет, а кто говорит правду, но и для того, чтобы наказать виновного.

Анализируя положение, он задал себе вопрос: кому было выгоднее лгать? И ответил: Балатьеву, потому что наказание за простой печи грозило ему, а не директору. С другой стороны, и опаснее всего было лгать Балатьеву, так как его ссылку на телефонистку ничего не стоило проверить. Таким образом, одно соображение исключало другое, и это не позволяло прийти к определенному выводу. Чутье подсказывало Баских, что Балатьев ничего не придумал. Как ни искусно разыграл Кроханов роль несправедливо обиженного, все же в истерическом пафосе его Баских уловил фальшь.

По чутьем можно лишь руководствоваться, его к делу не подошьешь. Нужны доказательства. И Баских решил добыть их, поговорив с телефонисткой, причем не откладывая, по горячим следам: вызовов во время дежурства много, пройдет какое-то время — может и запамятовать.

Узнав в узле связи адрес Антонины Чечулиной, Баских отправился к ней пешком.

С трудом пробалансировав по обледенелому и вдобавок ветхому тротуару — давненько не заглядывали сюда, на окраину, коммунальщики поселкового Совета, — открыл калитку бедненького двухоконного домика и нос к носу столкнулся с начальником отдела кадров завода.

— А вы что тут делаете? Или она… ваш личный кадр?

— Забота о семьях военнослужащих, — нашелся кадровик. — Насчет дровишек выяснял и разных прочих нужд.

Баских понял, что опоздал, однако от своего намерения не отказался.

Дом Чечулиной достатком не отличался. Плохонькая меблишка, кровати застланы самоткаными ряднами. На табуретке у двери одно на другое ношеные-переношеные ребячьи пальтишки, возле печи — валенки. Мокрые — хоть выкручивай.

Антонина заприметила направленный взгляд Баских.

— Я их в печь, как выгорит. До завтрава просохнут. Попеременке носят. Пятеро как-никак. Да и тяжелая… — показала на свой живот, пока еще едва округлившийся.

Ребята, гревшиеся на широкой, жарко натопленной печи, одичало, во все глаза рассматривали пришельца.

Антонина тоскливо уставилась на догоравшие в печи дровишки, разгребла угли, достала ухватом казан, вылила в черепяную миску какую-то пахнущую кислым невкусицу.

— А ну-ко!

Команда оказалась запоздалой. Возбужденная ребятня с шумом и колготней ринулась на штурм еды. Застучали самодельные деревянные ложки с обгрызенными ободками, вокруг миски поднялась переполошная азартная возня — кто быстрее зачерпнет, кому большая картофелина или что там другое достанется.

Баских омертвело смотрел на эту картину, и сердце его печально ныло. Да и сама Антонина Чечулина вызывала у него жгучую жалость. Сорок, не больше, но землистый цвет лица, гармошки морщин вокруг глаз и у рта делали ее чуть ли не старухой.

— Вы же мало́го не забижайте, несыти окаянные! Рази ж он поспеет за вами? — наставляла она детворню.

Поощренный матерью малец, не долго думая, взметнул ложку и, с всхлипом потянув носом, запустил ею в самого сноровистого брата.

— Вот тебе!

Антонина подняла ложку и принялась кормить своего последыша.

— Хоть какое хлебово — и то слава богу.

Слова эти были обращены к Баских.

— Ну а вы-то сами? Не одна ведь… С грузом.

— Да хоть бы их как-нибудь…

— Но силы ведь нужны. Для них же и для того… — Баских кивнул на живот.

— Ох нужны! Нисколечки силов не осталось. Уробилась без мужика, иззаботилась.

По щекам Антонины от жалости к себе покатились бессильные частые слезы.

Когда Баских изложил причину своего появления, Чечулина, глядя в сторону, ответила, что директору начальник мартена не звонил и ни о чем его не просил. Лукавить она явно не умела, слова ее звучали заученно и потому неправдоподобно.

— А ну-ка посмотрите мне в глаза, — потребовал Баских, невольно поддавшись раздражению.

Взглянув на него, Чечулина сказала с надрывом, с трудом разлепляя бескровные губы:

— А что вы в них увидите, товарищ секретарь? Ни одной весточки от своего с начала войны.

Сочувствуя женщине, Баских принялся утешать ее. Говорил, что убиваться ей незачем, ибо письма с фронта идут подолгу, а бывает, и вовсе не доходят, примеров тому множество. Постепенно Чечулина успокоилась, и, хотя Баских было крайне неловко продолжать допрос, все же он спросил:

— Так за сколько кубов дров вас ублажили, Антонина Власьевна?

Чечулина с достоинством подняла голову, выпрямилась и сразу будто сбросила с себя добрый десяток лет.

— Ублажают не дровами, а заботой. И ежели уж напрямик у нас разговор пошел, так вам, товарищ секретарь, эту самую заботу о нашей сестре вдовой, нынешней и завтрашней, не мешало б проявить. Поди в каждом доме кручина, бабы затопили себя слезами, у кого сын, у кого муж на том свете — похоронки так и сыплются.

Антонина фактически призналась во лжи, но сделала это в такой форме, что на нее не сошлешься. А переход от обороны к наступлению означал, что дальнейший разговор бесполезен.