— А ваши семьи где?

— В Чусовой. Устроимся — заберем.

Голубые угарные огоньки над россыпью углей в печке погасли, Шеремет разворошил их кочергой и прикрыл заслонку.

Отсутствие Подгаенка развязало ему язык, он стал рассказывать, что пришлось претерпеть самому и что знал от других.

По-разному складывалась обстановка на разных заводах. На одних успели демонтировать и вывезти оборудование без особых жертв, потому что бомбежки были сравнительно редки, на других события развертывались более драматично. Жарче, чем кому-либо, пришлось запорожцам. Гитлеровцы установили орудия на правом берегу Днепра и обстреливали завод прямой наводкой, не давая передышки ни днем, ни ночью. И в этом аду рабочие демонтировали и вывезли семьдесят семь эшелонов. Очень помогли «Запорожстали» рабочие Донбасса. Только благодаря им удалось вывезти все подчистую. Даже железный каркас цеха, только что законченный — строили ведь до последнего дня, — разобрали и погрузили в вагоны. Где-то на Урале его уже смонтировали, еще не покрыв крышей, начинили станками и точат снаряды. И уж совершенно невероятная обстановка создалась в Мариуполе. «Азовсталь» работала на полную мощность, в кабинете у директора шло совещание, которое вел замнаркома, а в город неожиданно ворвались гитлеровские танки. О демонтаже нечего было и думать, но люди выполнили свой долг. Мартеновские печи залили жидким чугуном, да так, тонн по пятьсот в каждую, доменные тоже закозлили и только после этого разбрелись кто куда.

Вошел Подгаенок, занял свое прежнее место у печи, за ним появилась присмиревшая Ульяна. Чем растрогал Подгаенок ее сердце, было неведомо, но она уже с сочувствием смотрела на приезжих, особенно на рассказчика.

— Геройский у нас народ, — продолжал Шеремет после длительного сосредоточенного молчания. — Первый раз когда бомбанул, обстрелял — струхнули, по углам попрятались, а потом привыкли. Летает, из пулемета лупит трассирующими, фугаски кидает полтонные — и хоть бы хны. А, собственно, как иначе? Оставишь мартен на полчаса — потом с ним сутки не разберешься. Плавили ведь снарядную да бронетанковую, такие заказы не сорвешь. И демонтаж, и погрузку оборудования вели под бомбежками, и эшелоны с оборудованием под бомбежками сопровождали. Железнодорожников гибнет тьма-тьмущая, а эшелоны как шли, так и идут. Четыреста тысяч тонн бомб сбросили гитлеровцы на станции и узлы.

Подгаенок резко повернулся, сдвинув под собой табурет, — раздражение все еще бушевало в нем.

— Могу дать справку: за это время вывезено на Восток тридцать шесть тысяч поездов, или полтора миллиона вагонов. — И, не отеплив тона, обратился к Балатьеву: — Какими транспортными средствами располагает завод?

Балатьев понял, что Подгаенка, да, вероятно, и остальных, направили сюда так же втемную, как в свое время его: расписали красоты природы, а о том, что представляет собой завод, — ни слова.

— Для чего вам страсти на ночь рассказывать? — замялся он. — Завтра узнаете.

— А все-таки? — настаивал Подгаенок.

— Один узкоколейный паровоз, три мотовоза для сверхузкой колеи, одна грузовая машина и сто шестьдесят пять четырехкопытных двигателей мощностью в одну лошадиную силу, работающих на твердом топливе, без глушителей на выхлопных трубах.

Все дружно расхохотались, а Подгаенок сник.

— Так что мне тут делать?! — в отчаянии воскликнул он. — Глушители ставить?!

— Не беспокойтесь, забот хватит. Вздохнуть будет некогда.

— Товарищ Балатьев, а что у вас произошло здесь с женой? — неожиданно спросил Славянинов.

И сам вопрос, и бесцеремонность, с какой он был задан, насторожили Николая. Какая необходимость заставляет этого человека домогаться объяснений вот так, сразу, при посторонних, и какое ему дело до чужих семейных неурядиц? Не с того начинает свою деятельность. Что-то в этом его любопытствовании мелкотравчатое, низменное.

— Что произошло, вы, по всей видимости, знаете, — ответил Николай, — а почему — по-моему, знать вам необязательно.

Славянинов задержал на Балатьеве тяжелый исподлобный взгляд, чем-то смахивавший на взгляд Кроханова.

— По-вашему. Но именно мне, как ни огорчительно будет вам услышать, нарком поручил выяснить обстоятельства этой неприглядной истории.

«Ах, вот оно что! Затевается очередная катавасия, только теперь уже на высшем уровне», — решил Николай, но, вместо того чтобы ответить дипломатично, сказал как отрезал:

— Не терплю публичных исповедей, тем более ежели не грешен. Да и товарищам, думаю, неинтересно присутствовать, когда копаются в грязном белье.

Сухие губы Славянинова тронула ядовитая ухмылка. И слова его прозвучали ядовито:

— Это уж как водится. Праведники обычно считают себя грешниками, а грешники… Грешники всегда изображают из себя святых.

Домой Балатьев ушел с тяжелым сердцем. Славянинов произвел на него неприятное впечатление. Груб, бестактен, властен. Такими бывают люди, которые долго ожидали выдвижения, считая, что используют их не по возможностям, и, добившись руководящего поста уже в перезрелом возрасте, всеми способами начинают вымещать на других злость, накопившуюся за годы бесплодных мечтаний о карьере.

Светлане об этой встрече он решил ничего не рассказывать.

Между тем Славянинов рьяно взялся за дело. В первую же неделю он составил график работы цехов и организовал круглосуточную диспетчерскую службу. Теперь завод ни на минуту не оставался без оперативного руководства. Чуть где замешкались — тотчас следовал звонок диспетчера: почему? кто виноват? чем помочь? И руководители завода отныне имели перед глазами полную картину положения дел в цехах, и начальникам цехов стало неизмеримо легче — они точно знали, куда обратиться за оперативной помощью. Именно диспетчеры помогли Балатьеву создать запас известняка на шихтовом дворе и оградить работу цеха от капризов погоды.

Щепетильную личную тему Славянинов в разговорах с Балатьевым больше не затрагивал, а заходя в цех, общался главным образом с Дранниковым или, на худой конец, с Акимом Ивановичем. Однако это не помешало Балатьеву оценить главного инженера как опытного, решительного и делового человека.

А вот Славянинов не оценил Балатьева. Мешало тому и предвзятое к нему отношение, возникшее с самых первых минут знакомства, а то и до знакомства, и крохановское науськивание, и независимый характер начальника цеха. Притом Славянинов, огнеупорщик по специальности, в тонкостях сталеварения не разбирался и роли Балатьева в улучшении работы цеха установить не мог. Главный инженер воспринимал мартеновский цех таким, каким застал, а каким он был — знать не знал и узнавать не собирался. И вообще Славянинов игнорировал Балатьева как человека, обреченного на снятие. Это стало ясно ему еще в Свердловске.

Подгаенок постигал круг своих обязанностей с трудом. В транспортном цехе «Криворожстали» было около ста паровозов, специальные службы тяги и движения, десятки километров заводских путей, он привык к напряженной, но хорошо организованной работе, работе, которая требует полной отдачи и дает полное удовлетворение. А здесь он чувствовал себя ненужным, и ему все казалось, что зря ест хлеб.

Иногда он заходил к Балатьеву, в котором почуял родственную душу. Они толковали о фронтовых делах, об успехах и неуспехах наших войск — неуспехов, к сожалению, было больше, — а вот личного, сокровенного не касались. Подгаенок старался не бередить себя тяжелыми воспоминаниями, а Балатьеву нечем было похвалиться и не на что пожаловаться: жизнь его последнее время протекала относительно спокойно — никаких неполадок в цехе, никаких осложнений с Крохановым.

Но вот однажды утренний сон его нарушил телефонный звонок.

— Николай Сергеевич, — услышал непривычно вежливый басок Кроханова, — есть небольшая просьба. По главку не хватает к месячному плану каких-то пустяков, нас просят дописать пятьсот тонн. Они там скроят план, а мы потом отрегулируем.

Хитрый жук Кроханов. Знает, что грубостью, нажимом Балатьева не возьмешь, а дипломатично, с этакой елейной интонацией в голосе подкатиться можно. И не ошибся.