Смутные воспоминания пронзили мозг в попытке отковырять какой-то важный день из прошлой жизни. Я был совсем маленьким, и с того дня мало что помнил, но поход в подвал и вид лежащего на полу мужчину, чья изувеченная кожа поблескивала от смеси кремов и бесконечного гноя я запомнил на всю жизнь.

— Значит, я и был вашем «алиби»?

— Да. В тот день в подвал моего дома она привела тебя. Моё лицо стало похоже на свежую котлету из фарша, любой паспорт мужчины я мог ткнуть проверяющему, и вот, дорога открыта. К тому моменту я уже мог ходить, и мы приняли решение покинуть город под чужими документами, ведь за те преступления, которые мы совершили, кроме как расстрела или удавки на шее нам ничего не светит.

— Дядя Денис, зачем ты мне всё это рассказываешь?

Длинный сталактит из мух с опаской навис над головой Гнуса. Насекомые срывались с потолка и прямиком летели к полу, где их судьба была предрешена, но те, у кого еще оставались силы, хватались своими лапкам за сородичей, у которых сил было чуть больше. И так продолжалось, пока на потолке не вырастал очередной сталактит. На моих глазах мушиная игла вытянулась и надломилась. Голова Гнуса содрогнулась, когда на облепленный насекомыми череп упал кол из шевелящихся мух. Мухи брызнули в разные стороны, и все они упали на пол, к нашим ногам, так и не сумев избежать своей судьбы. Может, нам повезло больше, и у нас есть возможность хоть как-то изменить свою судьбу, или избежать её страшной участи?

— Денис… — выдавил Гнус мерзким жужжанием в моих ушах. — Целую вечность меня так не называли. Как же это страшно — забыть своё имя. Большая редкость, если тебе удаётся вспомнить своё имя после смерти. Скажи мне, а ты помнишь своё имя?

По правде говоря, у меня не возникало никакого желания вспоминать своё имя. Как можно вспомнить то, чего не знаешь. И даже сейчас, когда я пытаюсь пробежаться через тёмные улицы моей памяти, в попытке зацепиться хоть за что-то, где возможно упоминалось моё имя, мне ничего не попадается на пути. Пустые диалоги проносятся прозрачными строками перед моим взором, в пыль рассыпаются документы, к которым я только хочу протянуть руку…

— Я не помню. А ты… Ты помнишь моё имя?

Дядя Денис попытался рассмеяться, напугав Роже мерзким хрипом.

— Пока мы выбирались из города, твоя мать их столько перебрала, что в какой-то момент сама запуталась…

Мать… Мать… Мать… Кровь закипала в моих жилах каждый раз, когда я слышал из чужих уст, как эту женщину называют моей матерью. И сколько бы я не говорил людям, что она мне не мать, никто не верил моим словам. Никто…

— Она мне не мать!

— Да, ты прав! — мухи будто обрушились на меня, слетели со стен и упали с потолка прямо на мои плечи, забились в трещины и принялись покусывать мой доспех. — Она не твоя мать. Тебе стало легче? Признайся мне, честно, тебе стало легче?

Смутно, но я припоминаю один момент из прошлой жизни, когда мне по-настоящему стало «легче». Тогда я перешёл все границы дозволенного. Никогда не думал, что душевная боль может быть такой невыносимой. Колотящееся в груди сердце с каждым ударом вынуждало разум рисовать перед глазами ужасные картинки прошло, от которых я не мог нигде скрыться. Не мог забиться в угол кровати, и хотя бы на миг забыть обо всё. Ни единой секунды спокойствия. Каждый вздох — словно обжигающий дым наполнял лёгкие и тут же выворачивал их наизнанку. Каждый день подводил меня к черте, которую неизбежно придётся переступить. Таков путь. Нет дороги назад. А потом полегчало, но, к моему сожалению, ненадолго.

— Да! — выпалил я. — Мне полегчало, но ненадолго! И до сих пор внутри меня бушует гнев, который сводит меня с ума. Каждый день! И я никак не могу угомонить…

— А мне полегчало. И всё благодаря тебе. Подозреваю, ты уничтожил ту часть разума, в которой я упрятал что-то невероятно страшное. Самые худшие мои деяния. Демон, пожирающий меня изнутри. Теперь я могу спокойно сидеть в кресле и наслаждаться закатом, или рассветом…

— Я могу напомнить тебе о твоих деяниях. Хочешь, мы вместе вспомнить всех твоих «демонов», которых ты упрятал в мешок, который мне пришлось выбросить?

— Твой гнев деструктивен, — произнёс дядя Денис. — Своей глупость ты навредишь не только себе, но и своим друзьям. Друзья! У тебя есть друзья! Фантастика. Зная тебя, я бы никогда бы не подумал, что ты способен на такое. Бедующий правитель, воительница, толстая сирота, сбежавший раб, друг из прошлой жизни. Кстати, где он?

— Погиб…

— Или ты убил его?

— Я был вынужден его убить.

— Да-да. Мы все убивает лишь по нужде.

— Тогда, в прошлой жизни Марию ты тоже убил по нужде?

Маслянистые мухи слетелись мне на лицо. Я испытал сотню болезненных укусов, прежде чем ладонью смахнул копошащихся на коже паразитов, большую часть из которых раздавил. Мне не хотелось, чтобы Гнус чувствовал хоть крупицу власти надо мной. Мне хотелось, чтобы он страдал. Сидит передо мной в кресле, и считает, что отмылся от всех грехов. Не быть этому!

— Не надо… — прожужжал он. — Твои воспоминания нас ни к чему хорошему…

— Ты сварил её по нужде? — перебил я Гнуса. — Только потому что тебе хотелось угомонить боль?

— Она была избалованной девкой! Наглой и заносчивой!

— Мария просто хотела любить! — рявкнул я на разлагающийся труп.

— Она была ебанутой стервой! Не питай иллюзий на её счёт, она не была избалованной. Она просто была ебанутой! Каждый день она просыпалась в концлагере, кропотливо возведённым руками её родителей. Да, там была мягкая постель, вкусная еда, горячая вода, и множество запретов, от которых ей хотелось лезть на стену. Каждая её татуировка — протест против своих надзирателей. Но они упорно этого не замечали, и она была вынуждена сделать еще… а потом еще… и еще! Её кожа — список желаний! Список дерьмовых желаний, которыми она безвозвратно испортила не только свою кожу, но и разум. Микки-Маусы, гитары, надписи, открытые окна, запертые двери с огромным глазком, исписанные тетради, колючая проволока вокруг сердца, закрытый глаз, увядшая роза, сломанная рука, пустой шкаф — все эти татуировки крик её души. Каждый раз, когда я видел эту несчастную девку у дверей твоего подъезда, внутри меня что-то сворачивалось, вызывая нестерпимую боль. Твоя мать… Она заставила меня держаться себя в руках… Но я не смог… Прошу, прекрати! Прекрати мучить меня!

Почерневшие руки схватились за подлокотники из переплетения кровеносных сосудов, и неожиданно тело Гнуса оторвалось от кресла. Мухи валились с его кожи на пол, захрустели суставы. Он почти встал, но так и остался в полусогнутом состоянии палиться на меня пустыми глазницами.

Гнус слишком быстро выходил на эмоции, воспоминания о терзающей душу боли были свежи, и никто в здравом уме не хотел бы повторить такой страшный опыт. Жалко мужика, столько пережил, и, справедливости ради, лично он не выбирал столь сложный путь. Общество. Окружение навязало ему стандарты, в которые он так и не сумел влезть. Я могу попытаться сыграть на этом, ведь козыря для того и нужны.

— Где остальные дети?

Дряхлое тело обрушилось обратно в кресло. Падение было столь стремительным, что лопнувшие рёбра выступили буграми на почерневшей коже. Челюсть снова повисла на паре уцелевших лицевых мышцы. Роже бросилась к нему, её руки уже были готовы к колдовству, но Гнус взмахом руки запретил ей помогать.

— Не надо! — прожужжал он на всю комнату. — В этом нет никакого смысла. Ты показал мне, что боль может вернуться в любой момент, овладеть тобой, и ты снова будешь жить как марионетка, только с тем отличием, что тебе самому надо будет дёргать свои тонкие ниточки, только чтобы поднят ручку или ножку, ради того, чтобы пойти против себя. Я больше не хочу воевать сам с собой. Милосердия — всё, чего я прошу.

— Милосердия? Ты не заслуживаешь его!

— Ты слишком жесток. Ты хуже своей матери!

— Она мне не мать…

— В тот день, когда умерла Мария, я попросил милосердия у твоей матери, и знаешь, что она сделала? Она освободила меня! В заброшенной квартире готовящегося под снос дома она придушила меня, угомонив боль навсегда. Как же я ошибался… Дети… А ты знаешь, кто спас их? Кто помог им бежать?