Прелесть соответствует определенному образу жительства, которое характеризуется недостаточной духовной зрелостью, жизнью по страстям, а не по Хрис­товым заповедям. Прелесть сама себя изобличает, когда по виду Божии дарования неожиданно начинают проявлять себя в человеке страстном и самовольном. Можно даже не входить в подробное исследование его состояния, чтобы понять — это от врага.

«Ты же так увлеклась своеразумием и своечинием, что, презирая совет и действуя по-своему, дошла будто бы до самодвижной молитвы сердца, во время сна, — пишет преподобный Амвросий одной сестре. — Это бывает у редких и из святых людей, которые достигли крайнего очищения от страстей. Люди же еще страстные, как поведал нам некто, сам это испытавший, прислушиваясь в полусонии к подобному внутреннему движению, как твое, услышали — что же? Услышали “мяу” — кошачье, хитро произносимое, наподобие слов молитвы. Сестра! Надобно смириться. Мера наша еще очень маленькая. Как бы не попасть в сети врага, и особенно в тонкую прелесть, потому что подверженные прелести вражией бывают неудобоврачуемы. Скорее всякого грешника можно обратить к покаянию, нежели прелестного вразумить»470.

Преподобный Макарий в целом ряде писем раскрывает это несответствие между страстным состоянием человека и будто бы благодатными дарами. Однако и такое прямое указание иногда не срабатывает. История монахини Тавифы

«По всем описанным и тобою, и сестрами твоим действиям явно ты находилась в прелести, пришедшей к тебе от мнимо духовной умной молитвы. Что ты чудила в то время, как пишут сестры: дралась, говорила неподобные слова, плясала и прочее, — похоже ли это было на духовный плод молитвы?.. Я тебе писал в предостережение, представлял много от оте­ческих писаний, чтобы не вдаваться в веру своей молитве, но иметь большую осторожность; а ты, как видно, предалась всею силою в оную и, не имея сильного оружия смирения против врагов, от них была поражена. Ты же и видений достигла, и видела первый чин, и прочее. Но сообразно ли это с твоим устроением и с отеческими писаниями?»471

Как видно из этого отрывка, прельщенный подобен пьяному. Мутная и нечистая радость словно распи­рает его изнутри, и он впадает в разные непотребства словом и делом. Однако сила прелести такова: уязвление этой нечистой радостью так приятно сердцу, что прельщенный держится за нее, как пьяница за бутылку, и придумывает оправдание своего поведения, не желая ­по-настоящему каяться.

Вышеприведенная цитата взята из письма к монахине Тавифе — старице Борисовской Тихвинской пус­тыни, что в Курской епархии. Мать Тавифа в течение многих лет находилась в переписке с оптинскими старцами Львом и Макарием, сама имела сестер в окормлении и, несмотря на старческое руководство, впала в прелесть. Как можно судить из следующего письма старца Макария, она продолжала оправдывать себя и говорила, что все безумства были сделаны ею, чтобы смирить сестер высокомудрствующих, на что старец отвечал: «Что ж касается до того, что ты думала смирить сестер, мнящихся быти нечто [думающих о себе, что они нечто собой представляют], своим колобродством, то и в этом видно или неправильное твое оправдание, или умалишенное делание. Прочти в 11-м Слове святого Исаака Сирина, какой он дал ответ хотящему для уничижения себя из утра ясти хлеб. Такой ли ты меры? И какие твои дела или чудотворения?»472

Несмотря на то что монахиня Тавифа в последующих письмах признавала свою прелесть, просила прощения у обиженных ею сестер, однако при этом оправдывала себя и не оставляла мысли о возвращении молитвы. Преподобный Макарий писал ей: «Еще пишешь, что приносятся тебе помыслы, уверяющие, что возвратится и дастся тебе опять молитва. Но какая ­молитва? Не та ли, которую ты имела и о которой говорит Псалмопевец: и молитва его да будет в грех, от нее да избавит тебя Господь»473. И далее в следующем письме он увещевает ее, что она напрасно ищет высокого: «Пишешь, что желаешь истинной сердечной молитвы. Разве ты не читала, что сей сподобляются только редкие и из тех, которые идут правильным путем благочестия и во глубоком смирении… Хотя в книге у старца Паисия и есть, что позволяется [сердечная молитва] и новоначальным, но таким, которые живут совершенно под руководством и в полном отсечении воли своей, и притом… чтобы не молитвы сердечной и высокой достигать, но молитвою сердце очищать от страстей, да и это позволяется “только простым по сердцу”474».

В этом замечательном письме преподобный Макарий изложил основные условия для прохождения высоких степеней молитвы: жизнь под полным руководством со всегдашним отсечением своей воли; в молитве — искание помилования и очищения грехов, то есть постоянное покаяние и, наконец, простота сердца. Однако, и эти трезвые слова не погасили в упомянутой монахине стремления к сердечной молитве. Со временем она снова стала оправдывать себя, свое стремление к молитве, и прелесть опять явила над ней свою силу.

Начало сему положило самооправдание. Так, свое желание высокой молитвы она оправдывала тем, что стремилась к этому с юности, что Господь послал ей болезнь за оставление молитвы, а сестры, обращавшиеся к ней, покинули ее вследствие особого Промысла Божия, а не потому, что соблазнились ее поступками475. Преподобный Макарий заметил, что действие самооправ­дания в ней особено сильно по причине ее злопомнения, подозрительности и мстительности, а так­же оправдания своих сумасбродств происками злых людей476. Дальше — больше, и прелесть вернулась к ней в виде необычных ощущений и странных мыслей.

«Представляется тебе, что тебя лечут, тогда как никто и ничем тебя не лечит, кроме бесов, которые врачуют тебя по-своему за то, что много о себе думала, а других уничижала, — вразумлял ее старец Макарий. — Ты ощущаешь то жар, то холод, между тем как другие, при тебе находящиеся, ничего подобного не ощущают. — Это-то и есть прелесть по действию вражию, по которому ты видишь машины и труды, кот­орых в самой вещи нет, а только бесы ругаются над тобою за обольщение твое, за то, что искала выше меры своей, а пренебрегала возможное для тебя и самонужнейшее, т. е. хранение заповедей Божиих и смирение»477.

Бесы представляли ей «трубы и машины», которые веяли на нее «отрадным ветром»; ей казалось, что отец Амвросий (преподобный) и отец Феодосий жили в их обители более месяца, чего не было; обычную простуду она считала следствием присланного ей письма от некой симонистки и т. д.478. На короткое время монахиня Тавифа приходила в себя и каялась, но при этом не оставляла устремлений к сердечной молитве, оправдывая себя тем, что молитва — лучшее оружие против бесов. Старец отвечал на это, что единственное оружие против прелести — послушание и смирение, а вместо Иисусовой молитвы благословлял ей читать кафизмы, каноны и акафисты479.

В последующих письмах она обвинила преподобного Макария, что он предал ее сатане во измождение плоти480, полагая, что именно этим вызвана ее болезнь; сообщала, что чувствует от сестер вонючий запах, а в келлии дующий ветер, ей представлялось, что старцы навещали обитель, в которой она жи­вет481. Оказалось также, что мать Тавифа с юности молилась, представляя Бога образно, что воспрещается отцами, а действия блудного беса, то есть сладострастные­ плотские ощущения, принимала за действие благо­дати482.

Итог истории грустный. Несмотря на все вразумления преподобного Макария, старица Тавифа продолжала недуговать прелестью. Кончина ее последовала около 1857 года, то есть еще при жизни старца Макария. И как писал отец Климент (Зедергольм), она, «хотя и много была вразумляема старцами, но не оставляла неправильного своего стремления и восторженного настроения; чрез что и впала в прелесть вражию и скончалась в помешательстве ума или в по­лупомешательстве»483.

Истинное смирение, выражающееся в полном послушании старцу, способно излечить от прелести. Ведь если прелесть начинается через самоволие и доверие своему помыслу, очевидно, что начало здравия заключается в послушании и недоверии себе. Таким образом, единственный способ уврачевать прелесть — это склонить выю под послушание и смиренно жить, ничего не делая по своему разумению, но во всем подчиняться духовным отцам. Другого пути нет. Неслучайно преподобный Макарий отвечал монахине Тавифе в одном письме: «Пишешь нам, что однообразный слог писем наших о смирении тебе наскучает. Что же нам делать, когда против многообразной прелести вражией Господь не указал другого действительнейшего врачевства, кроме одноообразного смирения… Господь во Евангелии назвал смирение игом благим и бременем легким и такою добродетелию, без которой человек не воспользуется и не может получить милости Божией»484.