Хотя он написал в своих воспоминаниях, что не был особенно рад новому назначению, так как занимался там практически одними техническими вопросами, его способности и самоотдача, как обычно, произвели весьма благоприятное впечатление на начальство. Начальник по работе с личным составом базы отрекомендовал его как «живого и энергичного, превосходного солдата, преданного делу, ясного и уверенного на словах и на бумаге». Далее сказано: «Для меня он был блестящим подчиненным, советчиком с неистощимой энергией в работе, который выполнял всю письменную работу с ясной головой и в умелых выражениях».
Он давал ему рекомендацию, потому что из-за своего суммарного стажа в качестве капитана подлодки и торпедоносца, а также большой заинтересованности, которую он продемонстрировал в качестве референта, Дёниц оптимально подходил для дальнейшей службы на торпедоносце; он также предположил, что его «образцовая военная внешность и превосходные качества характера» делают его особо пригодным для тех постов, где он мог бы оказывать влияние на молодых офицеров и новобранцев. Он заключает: «В дополнение к добросовестному исполнению своего долга Дёниц обладает способностью радоваться жизни, что делает его очень популярным среди товарищей. Как отцу троих детей ему приходится идти на значительные жертвы в наше тяжелое время».
Последнее было отсылкой к периоду гиперинфляции во время Рурского кризиса — политического орудия в попытке обойти условия Версальского договора. В начале 1923 года французские и бельгийские войска вошли в Рур, чтобы вынудить Германию заплатить недостающую часть военных репараций, в результате чего немецкое правительство призвало к забастовке в этой области. Чтобы оплатить это пассивное сопротивление, были напечатаны новые деньги, и это привело к тому, что на значительный период ценность марки упала за один день настолько, что за деньги можно было купить только самые дешевые товары. Уловка была убийственной, она вымела из домов среднего класса все сбережения, обанкротила тысячи семей, снова вызвала голод на улицы городов, еще больше ослабила связи в обществе и привнесла ту горечь и нетерпимость, которые революционеры и националисты использовали в своих целях.
Дёницы были одной из тех семей, чьи сбережения были «съедены» инфляцией, а так как Карл получал зарплату раз в месяц, с ее помощью он даже не мог покрыть ежедневных трат; даже когда осенью ситуация с наличными деньгами стабилизировалась, его месячной зарплаты едва хватало на две недели — так он вспоминает в своих мемуарах, после чего Ингеборг покупала продукты в кредит.
Его брат, у которого не было своей семьи, время от времени одалживал им деньги. После войны он вернулся в торговый флот, а затем основал свое дело в Риге, вероятно, что-то связанное с перевозками или агентство по экспорту-импорту, но настал день, когда и он обанкротился. Чтобы вернуть ему долг, Карл Дёниц был вынужден продать свои бесценные турецкие ковры.
Его друг, фон Ламезан, тоже пострадал. Вернувшись после четырех лет плена из Англии, он не поступил обратно в военно-морской флот — возможно, потому, что он просто не смог, так как прославиться на предыдущей службе у него не было времени. Он стал учиться агрономии, надеясь купить себе ферму у моря. Но инфляция съела весь его капитал, и единственное, что он смог купить, было крошечное имение в Гольштейне.
Несмотря на то что средний класс был разорен, а рабочие выброшены на улицы, имелись и такие слои населения, которые стали только богаче, чем были до инфляции. Верховное командование армии получило сто миллионов золотом в самый пик кризиса для нужд перевооружения в обход Версальского договора; часть этих средств вошла в два секретных фонда перевооружения: один в руках фрегаттен-капитана Вальтера Ломана из отдела военно-морского транспорта, а другой — у фрегатен-капитана Готфрида Хансена из отдела вооружения верховного командования флота.
Дёниц упоминает в своих мемуарах, что его отдел в Киле работал в тесном сотрудничестве с Хансеном. Между тем крупные промышленники, которые приспособили свои операции к инфляции, остававшейся характерной чертой развития денежной системы Германии весь послевоенный период, увеличили свои реальные доходы за счет дисконтирования огромных счетов по обменным операциям в Рейхсбанке, выплачивая заметно обесценившимися рейхсмарками и используя свои доходы для приобретения средних и малых концернов.
Естественно, такой хаос благоприятствовал и другому элементу общества — революционерам. Сейчас возможно выделить из них одного особенно важного — Адольфа Гитлера, и интересно обнаружить, что у него было много общих черт с кайзером в отставке. Он не был столь уродлив, но тоже представлял собой довольно тщедушного человека с узкой грудью, широкими бедрами, веретенообразными ногами и неприятной осанкой. Однако более потрясает другое сходство с Вильгельмом II — раннее взросление и ментальные характеристики: обоих воспитатели и учителя считали талантливыми, но лишенными самодисциплины и умения концентрироваться; оба впоследствии продемонстрировали изумительную память, но полную неспособность к анализу; оба считали мир тем, чем он им казался, искажая картину в своем разнузданном, эгоцентричном уме, и когда достигли власти, то стали перекраивать мир согласно своим фантазиям. Конечно, они вышли совершенно из разных сословий. Гитлер был сыном мелкого австрийского чиновника, и, не получив никакого толкового образования в школе по своей лени и из-за упрямого нежелания учиться чему-нибудь, что его не интересовало, провел свою юность в дешевых комнатах Вены, рисуя копии картин для почтовых открыток и поглощая псевдоинтеллектуальные политические идеи того времени, извлеченные из памфлетов, а также библиотечного чтения. Он совершенно некритично принял две самые распространенные темы своего времени и среды — социальный дарвинизм в той форме, которую выдвинул Трейчке и его последователи: борьба как основа жизни, победа сильнейшему, и расовые теории Хьюстона Стюарта Чемберлена и его последователей: важность расовой чистоты, миссию тевтонских народов и, кроме того, опасность для общества евреев. Выводом из этого было представление о евреях как центре тайного социалистическо-марксистского заговора.
Мировая война заставила его покончить с бродяжничеством и впервые в его жизни принесла какую-то дисциплину и концентрацию. Он с энтузиазмом поддержал мировую миссию Германии и вступил в баварский, а не австрийский, полк, воевал вестовым в 6-й баварской дивизии, где заслужил Железный крест 2-го и 1-го класса; однако он не поднялся выше чина капрала, что ввиду его верности, очевидной храбрости и долгой службы заставляет предположить, что у него не нашли качеств, необходимых командиру. Он был потрясен Ноябрьской революцией 1918 года и перемирием, а также официальной версией происходящего, по которой выходило, что политики предали армию, что прекрасно вписалось в его еще сырые представления о тайном заговоре евреев, социалистов и коммунистов. Его преданность была замечена пресс-офицером командования баварской армии, который убедил его ходить на местные политические собрания и потом докладывать об их идеологии и настроениях; именно в этой работе он нашел свое призвание — сделал открытие, что может вести за собой аудиторию. В сентябре 1919 года он вступил в маленькую националистскую группу в Мюнхене, именуемую «Немецкой рабочей партией», и благодаря пылу, с которым навязывал несколько усвоенных им идей, вскоре занял в ней доминирующие позиции. Его успех основывался не на силе его аргументов, а на способности вызывать у коллег и слушателей глубокие чувства. Он дал им возможность перенести ответственность за всю горечь и унижение Германии на «красных» и «ноябрьских преступников»; он затронул глубинные, первобытные струны, сообщив слушавшим его, что они являются представителями расы избранных.
В течение нескольких последующих лет партия росла и открывала отделения в других городах, во многом благодаря страстным речам Гитлера. Он также привлек многих ветеранов, организовав уличные бои с «красными», которые до тех пор были мастерами устрашения. Передовой частью этого движения стали СА — Sturm-Abteilung, — изначально созданные для зашиты собраний и митингов от атак политических оппонентов. Название партии было изменено на Национал-социалистическую немецкую рабочую партию — или для краткости НСДАП.
