Дарья росла обычной девочкой. Бегала с деревенскими ребятишками по улице, купалась в речке, прыгала в сено с деревьев, трещала без умолку о своих приключениях, когда вечером приходила домой... Лишь внешне она слегка отличалась от ровесников. Дело было в том, что Даша очень медленно росла. К 6 годам она еле-еле преодолела отметку в метр, а по весу была чуть тяжелее сетки картошки.

– Дюймовочка! – восхищались соседки, завидев маленькую Дашу на улице.

Деревенские дети тоже нормально воспринимали девочку-куклу. Никто не дразнил Дашу ни за рост, ни за худобу, поэтому она обошла стороной комплексы по поводу внешности. У неё было полно друзей и сердце её, как и у тети Тони, всегда было открыто для нуждающихся в помощи: девочка кормила всех уличных котов, а когда подросла с удовольствием сидела с соседскими детьми...

В общем, Дарья, которая должна была стать городской жительницей, прекрасно прижилась в деревне.

И лишь одна вещь тревожила Антонину: тот фокус, который они проделали с домовым столько лет назад, никто до этого не делал. Никто не спасал человека, обреченного на смерть, привязкой к нечисти. Да еще и без полного обращения в эту самую нечисть – ведь Дарья была лишь наполовину домовкой, от приемного отца ей достались низкий рост, покладистость и умение предчувствовать беду. Но в остальном Дарья была обычным человеком.

По крайней мере пока что...

***

Дарья обессиленно упала на стул и снова заплакала. Антонина подбежала к ней и обняла за плечи. Домовка уткнулась лицом в живот тети.

– Не волнуйся, моя девочка, – шептала Антонина, ласково гладя племянницу по спине, – все будет хорошо. У тебя все всегда будет хорошо. Я обещаю.

В зале снова воцарилось молчание, которое изредка нарушалось всхлипываниями Дарьи. Антонина продолжала её обнимать и гладить по спине. Аллан задумчиво глядел на пустую бутылку от вина. Мирина смотрела на Аллана.

Владислав же прибывал в замешательстве. С одной стороны его сердце разрывалось от желания помочь Дарье. Её самоотверженность и чуткость поражали его. Искренность Дарьи пробуждала в нем давно забытый навык сопереживания.

С другой стороны, Влад не мог понять, почему Дарья так убивается по совершенно незнакомому человеку. Он бы мог понять, сели бы Саша был её братом или хотя бы другом детства... Но нет, она видела его впервые в жизни, однако была готова весь вечер поливать тарелку горькими слезами из-за его смерти.

“Я тебя понимаю, не плачь, слезами горю не поможешь, но ты молодец, что оплакиваешь его” / “Вот и зачем ты тратишь нервные клетки на совершенно незнакомого человека?” – внутри Влада боролись эти два варианта. Первый ему захотелось произнести впервые в жизни, наверно поэтому мышцы его рта были непривычны складываться в такие слова. А вот второй вариант отражал его стандартное поведение. Такое он говорил с легкостью:

– Неужели тебе действительно жалко этого человечишка?

– Умер ни в чем не повинный человек, – ответила Дарья, шмыгая носом. – Тебе разве его не жаль?

– Да нет, ему не жаль, – вмешался в разговор Аллан. Он понял, что может убить двух зайцев одним выстрелом: и Дарью отвлечь, чья степень сострадания трогала и его огрубевшее волчье сердце, и довести до конца воспитательную экзекуцию Владислава. – Мы сегодня здесь собрались как раз по этому поводу, – грозно продолжил Аллан, входя во вкус. – Жестокое обращение с людьми. Владик... – Влад снова поморщился от фамильярного обращения. – Да, я специально называю тебя именно Владик, потому что Владислава ты еще не заслужил. Так вот. Владик ставит под угрозу нашу безопасность. На вверенном их семье водоеме, а именно на Мельниковом озере, которое является частью большой градообразующей реки...

– Извините, что перебиваю, – робко произнесла Дарья, – но мне всегда было интересно, как так вышло, что Мельниково озеро – совсем не озеро, а место на реке?

– На этой речке раньше стояла водяная мельница, – пояснила Антонина. – А для них делали мельничный омут – что-то вроде плотины. В этих омутах и селились водяные, которым поручали охрану реки. Ну а у народа как-то так и повелось звать тот участок реки Мельниковым озером.

Дарья поблагодарила за информационную справку, и Аллан продолжил:

– Владик ведет себя неподобающим образом: мало того, что устраивает дикие вечеринки, которые привлекают к озеру внимание не только жителей окрестных домов, но и охранников правопорядка, так он еще и устроил там массовые убийства.

– Я не убиваю их! – возмутился Влад. – Я дарю им новую жизнь.

– А ты спросил, хотят ли они такой жизни? – осадил его Аллан. – Ты затаскиваешь пачками людей на дно реки и обрекаешь их на вечную жизнь при своем дворе. Они не могут покидать воду днем, но и ночью не продвигаются дальше берега. Они не могут видеться с родными и близкими. Да они даже сказать не могут, куда исчезли! Да, может, кому-то из них и требовалась такая жизнь, но не всем. Тебе следует начать думать о чувствах людей.

– А эти самые люди думали о моих чувствах? Или о чувствах моей матери? – горько ответил Влад, сдерживая слезы, словно маленький мальчик.

***

– Папа, идем обедать! – ласково позвала Надя и выключила плиту. Сероватый суп перестал недовольно булькать, видимо, не подозревая о своей дальнейшей судьбе.

В крохотную кухню с видавшим виды советским гарнитуром и шумным холодильником вошел папа. Виктор Николаевич еще не был старым человечком – ему было всего 45 – но суровые условия жизни конца века наложили отпечаток на его внешность. В его доселе черных как смоль волосах просматривалась седина, а на лбу залегла широкая морщина от постоянных раздумий.

Его единственная дочь Надежда – шестнадцатилетняя девочка, на которую после смерти матери неожиданно свалилось все хозяйство и забота об отце – тоже тяжело переживала этот этап в жизни их семьи. Однако как и большинство юных барышень, она была склонна мыслить оптимистично и верить, что завтра будет лучше.

– Ну вот, снова приходиться кормить тебя супом на одной картошке, – протянул Виктор Николаевич и картинно зачерпнул ложкой неприглядную жидкость в тарелке. – А ведь у тебя растущий организм, тебе курица нужна.

– Да ладно тебе, папа, будет у нас еще и курица, – улыбаясь, ответила Надя и с утрированным аппетитом набросилась на невкусный суп.

В какой-то момент разговоры о недостатке денег за обедом стали своеобразным ритуалом. Словно в кухню допуск осуществлялся только по паролю. “У нас нет денег”, – должен был сказать папа, а Надя ему ответить: “Завтра появятся”.

Но назавтра они не появлялись.

А дело было в самой прозаической вещи – в воде. Семья Нади уже много десятков лет владела большой водяной мельницей. Когда-то давно семья Мельниковых была очень уважаемой в деревни – ведь только у них можно было с легкостью перемолоть свой урожай в муку.

Но шли годы. Готовая мука прочно заняла свое место на полках даже самых маленьких магазинов развивающегося города. На мельницу приходили лишь отчаянные блюстители традиций, не признававшие ни аптечных лекарств, ни телевизоров. Зачастую озлобленные на всех вокруг, эти пожилые люди тащили через весь город огромные мешки и непременно ворчали, если на мельнице не оказывалась мельника.

Виктор Николаевич, последний владелец мельницы, уже не застал этих капризных клиентов – к моменту, когда отец перед ему все дела, крестьяне старой закалки вымерли. Громоздкая деревянная постройка на берегу реки очень скоро стала скорее музейным экспонатом, чем элементом мануфактуры. Люди устраивали фотосессии рядом с древней водяной мельницей, начинающие художники располагались на брегу со своими мольбертами и саквояжами и запечатляли историю со всех ракурсов.

К слову, Виктор Николаевич тоже был художником. Люди творческих профессий в реальном мире часто не могут похвастаться большим заработком. Виктор Николаевич не был исключением, но до сих пор его прибыли от продажи картин в мебельном магазине и письма портретов на заказ хватало на простенькую, но безбедную жизнь их семьи. Покойная жена Лариса всегда говорила Виктору Николаевичу: “Витя, не важно сколько у меня платьев. Пускай даже будет одно. Главное, чтобы ты хотел рисовать меня в этом платье снова и снова”.