– Так теперь и поговорить можно! – все мужики хуторских обступили разбойников со всех сторон, взяв их в плотное кольцо, не давая ни малейшего шанса на побег – Кто такие? С каких деревень? И где коров воровали? Ну ка – ты рыжий, отвечай! По морде вижу – ты главный.

– Мы ни с какого хутора, мы сами по себе. – промямлил Орел. Ему еще не приходилось за весь свой большой опыт держать слово перед людьми. – На жизнь себе зарабатываем.

– На жизнь?– начал кричать Назар – Чем? На жизнь нашими коровами? А знаешь ты морда разбойничья, сколько надо труда, чтобы у тебя такая шкура была, сколько сил приложить? Небось, в своей жизни ни разу своего ничего не вырастил, а только чужое брал?

Разбойники ничего не говорили, они боялись, что мужики в гневе, могли устроить самосуд, такое нередко случалось в глухих метах, но сейчас им повезло, никто не хотел марать руки, тем более в их хуторе все коровы были на месте.

– Давай их отвезем к старосте? – предложил Димка – Чего зря время тратить, надо нам еще бревен сегодня хоть одну тачку набрать, а тут смотрю дорога через лес, так что быстро порубим.

– А зачем тебе бревна? – удивился Назар ближе всех стоявший к Димке – Ты, что строиться надумал что ли?

– Да это не мне, а дяде Евстигнею надо, а зачем день терять…– у Петра загорелись уши, он понял, что сейчас снова начнут толковать о свадьбе.

– Ладно не болтай. – проговорил Петр и отошел в сторону, делая вид что, что-то ворошит в телеге.

– Евстигней не иначе избу для наших детей строить надумал, а мне ни слова…– проговорил Павел отец Димки – Выходит мне приданное готовить надо, да самогону побольше запасать!

– А то, только рано приданное готовить, как выстроим, только потом сватать будем, а ты сам знаешь, что это дело долгое. – хотел уйти от разговора Евстигней.

– Не долго!– влез в разговор Петр – Ты мне обещал на следующий год женить, а сейчас опять на попятную идешь! Дядя Павел, сколько можно отлаживать, у вас был разговор с отцом – был?! Держите оба слово. – мужики посмеивались, но в разговор не вступали, видели они что парень разгорячился, видать совсем приспичило жениться.

–Давай грузи этих троих, да шкуры не забудьте и поехали!– начал Евстигней – Сегодня уже день потерян, завтра примемся за работу.

Павел пересел с соседней телеги к Евстигнею:

– Что братко, что за тайны, а я думаю, чего ты на вечерние сходки не идешь, весь в делах, в заботах!

– Ты прости Павел, стыдно мне, парень совсем разошелся, все вспоминает наш уговор, да и я понимаю, что ему еже двадцатый год минуло, но Полина еще совсем ребенок!

– Как быстро мы забываем себя в молодости! Ты женился во сколько? Вот! А я, помнишь жинку свою в пятнадцать лет замуж взял, а детей нынче до стрости держать что ли будем? – у Евстигнея прям отлегло с души, он переживал, что Петр обиделся на него, а он еще и торопит.

– Ну слава богу, что зла не держишь, я собирался растянуть стройку года на два, раз такое дело, до будущей осени закончим и придем свататься!

– На том и порешим!– довольный разговором Павел улыбался всеми тридцатью двумя зубами.

По приезду в хутор, женщины ждали своих победителей. Колонна из телег и лошадей остановилась возле толпы хуторян.

Ребятишки бегали и пищали смотря на конокрадов. Со стороны казалось, что это приехали бродячие циркачи и привезли невиданных зверей. Воры сидели связанные на телеге у Назара и старались не смотреть людям в глаза. Но женщины и дети подходили и спрашивали:

– Зачем наших коров воруете, козочек режете? А детей нам потом, чем кормить? Ух, дармоеды! Надо вас выпороть, е еще лучше шкуры снять!

– Давайте самосуд устроим, выпорем, выпорем их!

– Нет, давайте их отвезем в район, да сдадим властям, пусть сажают их, а лучше расстрел.

Тут вышел старенький, худенький дедушка, это был староста хутора, он взглядом обвел конокрадов, потом толпу и сказал:

– Вам бы хлеба да зрелищ! Ух бабы ненавистные! А кто самосуд будет устраивать? Ты Машка? – он подошел к женщине, которая больше всех кричала и плевалась в воров – Ну, чо молчишь? Давай бери лозину, повертай каждого задом и бей, как дитятко! Ну чо стоишь? – вся толпа разом разразилась смехом, даже воры сидели и улыбались, а Машка мигом остыла и спряталась в толпу. – Вам нечего улыбаться! – крикнул он своим тоненьким голосом на провинившихся сидящих со связанными руками. – Вам стыдно должно быть, хоть немного, а стыдно, вы у детей воруете, да что вам объяснять, руки по локоть в крови, вас мы властям отдадим и дело с концом! Я о другом, о том что, бабы, да мужики, нечего уподобляться этим сволочам, да быть жестокими, самосуд, это дело жестокое, кровавое! Я противник самосуда. Предлагаю, чтоб Мишка и Тимофей отвезли в район, да сдали властям, а те пусть сажают, але вешают, это уже их дело. А шкуры половину отдадим вместе с ворами, в качестве подтверждения, а половину, сдадим кожемякам, да поделим между всеми. Ну как, кто против, кто за?– все стали кивать моча в знак согласия. Дед предлагал дело. Никто в хуторе не взялся бы за хлыст, чтобы избить воров, возможно потому, что конокрады не успели лишить хуторян их домашних животных.

На том и порешили, Мишка и Тимофей стащили с телеги три шкуры, потом сели в телегу и покатили с хутора с стону района. Женщины сразу стали расходиться, а мужики еще постояли, покурили и тоже пошли каждый по своим делам.

Староста еще много говорил о грехе самосуда, он ворчал на злых баб, но мужики его слушали через слово. Староста нужен был в хуторе для того, чтобы брать ответственность на себя решать чужие проблемы , а кроме деда никто не хотел их решать . Слушать каждый день как две соседки разругались из за курицы или яйца мог не каждый, а пожилому деду Савелию это было не в тягость, а наоборот веселое время провождение. Если б мужиков не устроило предложение деда, по поводу конокрадов, они могли поспорить и решить как им того хотелось, но дед предложил дело и поэтому сразу все согласились.

К деду Савелию в основном обращались бабы с жалобами, а еще староста нужен был на свадьбах , чтоб вязать молодым руки рушником и желать долгой и счастливой жизни. Староста не распоряжался ни чем, люди сами решали в каких лесах им дрова колоть или деревья валять, какое поле распахивать или где дом строить. Это уже с появлением колхозов и совхозов, власть обязывала всех быть равными и по земле и по хозяйству.

***

Прошел год, изба была готова. В середине сентября сваты пришли в дом Павла. Полина за год стала еще краше, из тоненькой девочки вышла фигуристая статная девушка, с лица ушло все детское. Ее голубые глаза сверкали от счастья, а пухлые алые губы не переставали улыбаться. Петр был на седьмом небе от счастья, он ждал середины сентября, как никогда и нечего в своей жизни, каждый день обговаривал с отцом, чтобы на сватовстве, отец просил женить до зимы, а не через год, как бывает, но здесь на Кузбассе, уже не придерживались строгих правил. В сваты позвали дядю Назара, а свахой была тетя Наталья, соседка семьи Евстигнея.

Только сваты ступили на порог, как пошли песни, сват со свахой умело вели беседы, присказками и прибаутками они веселили весь народ. Только уши Петра выдавали его сильно волнение, хоть отец и дал ему тридцать грамм для смелости, но перед входом в дом вся смелость испарилась, и Петр от волнения зарделся сильнее Полины.

Полина тоже очень ждала сватовства, за день до него, ее соловей снова позвал и они долго с Петром обсуждали, как все пройдет, почти до рассвета.

Вот сват подвел Петра к Полине, они поклонились друг другу и Петр сел рядом с невестой, потом пошли переговоры, Павел как любящий отец, долго расхваливал свою доченьку и просил свадьбу на январь, но сваха, подсела к нему и наливая и поя песни, так заговорила его, что тот опомнился когда уже назначали дату свадьбы двадцатое ноября.

Павел протрезвел и не много опомнился, стал снова спорить, о дате свадьбы, мать молчала, она видела, как дочь любит будущего зятя и не противилась скорой свадьбе. На помощь жениху и невесте снова пришла сваха, она стала петь песни, частушки, чтоб тот не сердился и не кричал на гостей, к концу вечера отцы детей скрепили договор смачным пожатием рук и объятием.