Одним из путей выхода из такого положения было продолжающееся понижение качества монеты. Количество серебра в антониане еще более понизилось по сравнению со временем правления Гордиана: с 47,7 до 4О,24%454, т. е. основная монета девальвировалась приблизительно на 16%, причем почти каждая новая эмиссия сопровождалась ухудшением качества монеты455 . Но это привело к росту цены золота, и отношение между серебряным денарием и ауреем увеличивается с 1: 25 до 1: 40456. Другим путем стало совершенствование налоговой системы. Реформы в Египте могли быть частью такого совершенствования. Конечно, чрезмерно усиливать налоговую тяжесть было невозможно. Подобные попытки, предпринятые Максимином, стоили ему трона и жизни. И Филипп не мог этого не учитывать. Восстание против Максимина началось в Африке, и наиболее активно противников этого императора поддержала Италия. Понимая политическое значение этих стран, Филипп и остерегся предъявлять к ним чрезмерные требования457. И он предпочел закрыть различные «дыры» в налоговом законодательстве. Так, был ликвидирован ранее существовавший налоговый иммунитет для поэтов (С. J. 10,53,3)2,°. Другой закон говорил, что нахождение сына в плену не является основанием для освобождения родителей от налогов и других обязанностей (munera) (С. J. 10,52). Существует мнение, что и амнистия, проведенная Филиппом, имела только одну цель — увеличить число налогоплательщиков458. Та чрезмерность требований налогов, какую проявил Приск на Востоке, о чем еще пойдет речь, разумеется, не была его личной инициативой, а могла проводиться по требованию царственного брата.
Была одна статья расходов, которую Филипп пытался ликвидировать. Это были выплаты дунайским варварам. В свое время Менофил купил мир с готами, обязавшись выплачивать им ежегодные субсидии (stipendia). Тимеситей победил готов, но деньги, как кажется, продолжали выплачиваться. Филипп же решил отказаться от этих выплат
(lord. Get. 89). Этот отказ имел большое значение для его внутренней политики. Вынужденный уплатить огромную сумму персидскому царю, он хотел показать римлянам, что в принципе он никаких других подобных переговоров с варварами вести не будет459. Но это осложнило положение на Дунас.
В 244 г. аламаны, по-видимому, сделали попытку прорваться через Рейн, свидетельством чего явилось разрушение одного из римских укреплений460. Но это нападение являлось, как кажется, разовым явлением, и рейнская граница оставалась относительно спокойной. Гораздо более серьезное положение сложилось на Среднем и особенно Нижнем Дунае, включая задунайскую Дакию. Карпы вторглись на римскую территорию. Эта территория входила в зону ответственности Севериана, но тот явно не сумел оказать варварам достойного сопротивления461, и Филиппу пришлось лично отправиться на дунайский театр военных действий. Он нанес карпам ряд тяжелых поражений и заставил их уйти за пределы Империи (Zos. I, 20, 1-2). Были восстановлены некоторые разрушенные карпами укрепления в Дакии460. Филипп отчеканил монеты с легендой, говорящей о Victoria Carpica, и принял победные титулы Carpicus Maximus и Germanicus Maximus462. Однако эта победа далась нелегко. Филиппу пришлось пробыть в этом регионе довольно долго. Хотя свою победу он праздновал уже летом 246 г., когда в знак изгнания карпов из Дакии ввел начало новой эры этой провинции 20 июля463, в Рим он вернулся не раньше лета следующего года464.
Возможно, эти события — тяжелая борьба с варварами и в связи с этим необходимость долгое время находиться вдали от столицы — побудила Филиппа сделать следующий шаг в утверждении власти своей семьи. Он возвел в ранг августа своего сына Филиппа II, который уже был цезарем, сделав его одновременно и вторым верховным понтификом. Как говорилось выше, юному августу было не более одиннадцати лет, и всем было ясно, что речь идет не о действительном разделе власти, а об обеспечении ее преемственности. Как и во времена Септимия Севера, была подчеркнута роль всей императорской
212 Drinkwaler J. Op. cit. Р. 38.
семьи, как показывает медальон, изготовленный в том же 247 г., на котором изображены с одной стороны Филипп и его супруга, а напротив них — юный Филипп П. И это изображение сопровождается легендой CONCORDIA AUGUSTORUM465. В созданном Филиппом Филиппо-поле именно в его правление была изготовлена мозаика, изображавшая вечный век (Эон) в окружении аллегорических фигур, причем лица Эона и Геи (Земли) имели, как кажется, черты самого императора и его жены Отацилии Северы466. Эту идею вечности власти августа и его семьи Филипп пытался перенести и в Рим. В ознаменование тысячелетия Рима были выпущены монеты не только с упоминавшимися выше легендами, подчеркивавшими вечность Рима и наступление нового века, но и с легендами, символизирующими вечность августа (AETERNAS AUGUSTA). Идея вечности власти августа время от времени появлялась и раньше, но именно Филипп (а после него и другие императоры) стал особенно выдвигать ее на первый план, недвусмысленно связывая все три понятия — вечность Рима, вечность августа, а также наступление нового счастливого века467.
Может быть, не случайно именно вскоре после празднования тысячелетия Города Филипп столкнулся с неожиданными, пожалуй, для него событиями — народными волнениями и попытками узурпаций468. Одной из причин этого явилась необходимость каким-либо образом возместить огромные расходы, связанные и с войной на Дунае, и в еще большей степени с пышным празднованием в Риме. Земельно-налоговая реформа в Египте, о которой говорилось выше, явно привела к росту налогового гнета и ухудшила положение не только сельчан и землевладельцев египетской хоры, но и многих жителей Александрии, через которую египетские богатства распространялись по Средиземноморью, в том числе направляясь и в Рим. Это, видимо, привело к усилению напряженности, в атмосфере которой было достаточно какой-то часто незначительной искры, чтобы вспыхнули волнения. В Александрии эти волнения приняли форму антихристианского погрома (Euseb. НЕ VI, 41-42). Судя по рассказу будущего александрийского епископа Дионисия, приведенному Евсевием, погром, который власти не смогли или не захотели предотвратить и подавить, не ограничился только Александрией, а распространился и на другие города и деревни. Почему жертвами стали
именно христиане, точно сказать трудно. Отношения между христианами и язычниками уже давно складывались конфликтно, и властям (по крайней мере, местным) было сравнительно легко «канализировать» растущее недовольство населения, направив его на христиан, чей образ жизни был вызывающе непохож на образ жизни остальных людей469. И не исключено, что александрийские власти использовали проповеди некоего пророка, чтобы перенести недовольство на христиан470. Этот погром был в Александрии не первым471 и, видимо, не неожиданным. Как, когда и при каких условиях он завершился, неизвестно. Видимо, постепенно страсти утихли, и в Александрии воцарилось относительное спокойствие. Но положение резко обострилось в других местах.
