по крайней мере тем воинам, которые могли в своих легионах дослужиться до должности примипила.
Поскольку должность центуриона в принципе была доступна способному, умелому и храброму солдату, то, начав свою военную карьеру рядовым солдатом, такой воин мог подняться до самых верхов римского общества. Конечно, путь этот был далеко не легок. Надписи показывают, что в целом он занимал до двадцати лет63. Но гражданская война явно облегчила и укоротила его. В перспективе это вело к довольно радикальным изменениям в составе и самих высших сословий (ибо путь из всадников в сенаторы был относительно легким), и самых высших уровней и военного, и гражданского управления64. Разумеется, мгновенного решительного изменения ни в том, ни в другом отношении не произошло. По-прежнему высшие военные и гражданские посты оставались в руках прежних сенаторских и всаднических фамилий. И хотя их состав и расширился и в среде знати появились новые люди, поднятые туда Севером, это не привело к немедленным радикальным изменениям65.
Вообще-то включение в состав военной и политической элиты таких людей, иногда даже совершенно незнатного происхождения, не было новостью в Империи. Самым ярким примером здесь является карьера Пертинакса. Как известно, П. Гельвий Пертинакс был сыном вольноотпущенника, который с помощью отцовского патрона Лоллиана Ави-та, а затем зятя Марка Аврелия Помпеяна стал всадником, командовал когортами и кавалерийской алой, был прокуратором, а потом в качестве претория, т. е. бывшего претора, вошел в сенат. Будучи сенатором, он командовал легионами, был императорским легатом в Мезии, Сирии, Британии, консулом-суффектом в 174 или 175 г., проконсулом Дакии, занимал ряд других важных постов. В 192 г. Пертинакс являлся снова консулом (причем не суффектом, а ординарным, что ценилось выше) вместе с самим Коммодом и занимал пост префекта Города. И, наконец, после убийства Коммода сам стал императором, проправив немногим меньше трех месяцев66. Столь блестящая карьера показывает, что
принадлежность не просто к плебсу, но даже к его слою, наиболее презираемому в общественном мнении — бывшим рабам и их потомкам, — не мешала в подходящих обстоятельствах и при наличии собственных способностей и хорошего покровителя подняться до самых высот римской политической иерархии. И все же она была исключением. В результате реформы Септимия Севера блестящая карьера выходца из «низов» могла перестать быть исключением, по крайней мере в перспективе. Однако существовало одно важное условие: этот путь шел преимущественно через армию.
При Септимии Севере роль армии резко возросла. Сам Север пришел к власти в ходе гражданской войны при поддержке армии, которой он командовал, и ей он оказывал большое внимание. Септимий Север не проводил целенаправленной антисенатской политики. Сам он происходил из Африки и до конца дней говорил по латыни с акцентом (SHA Sev. 19,9), но это не значит, что он чувствовал себя именно африканцем. Север был хорошо знаком с римской и греческой литературой, философией и риторикой (SHA Sev. 1,4; 18,5)67, а, проведя значительную часть своей сознательной жизни в армии и частично на гражданской службе, полностью проникся римским духом. Как и все римляне, он продолжал видеть в сенате воплощение Римского государства и поэтому не собирался конфликтовать с ним сознательно. Он лишь уничтожал сторонников своих соперников, а это привело к казни по крайней мере 64 сенаторов68. Вместо них он, как делали и его предшественники, вводил своих сторонников, после чего твердо рассчитывал на сотрудничество с этим органом. Просопогра-фические исследования показывают, что резких изменений в составе сената не произошло, хотя доля африканцев в нем все же увеличилась69. Однако реально правление Септимия Севера стало еще одним шагом в уменьшении роли сената70. Зато резко увеличилась роль бюрократии. Так, Север и его наследники создали 50 новых проку-раторских постов71, причем если при Коммоде только один прокуратор получал в год 300 тысяч сестерциев, то теперь таковых стало
трое72. Созданная Севером провинция Месопотамия, очень важная в стратегическом отношении, управлялась, как и Египет, префектом из числа всадников. И при подобных назначениях он в большой мере ориентировался на военных. Такими были, например, М. Аквилий Феликс или Т. Корнасидий Сабин, которые чередовали военные и гражданские посты73. Создавая три новых легиона, получивших почетное название Парфянских, Север ставил во главе их не сенаторских легатов, как это было принято издавна, а всаднических префектов, таких, как, например, Г. Юлий Пакациан, ставший командиром одного такого легиона, а позже и префектом Месопотамии74. Один из этих новых Парфянских легионов был вопреки всем традициям расквартирован в самой Италии, причем в непосредственной близости от Рима. Это давало возможность солдатам по крайней мере часть службы провести в относительно комфортных условиях Италии и Рима75. Но, главное, создавало императору мощную вооруженную опору в столице и вблизи нее76.
Надо иметь в виду, что сама армия к тому времени существенно изменилась. В ней резко уменьшилась доля италиков и возросла доля провинциалов. И среди последних все больше рекрутов приходило из менее романизованных территорий. В большой мере это было связано с тем, что армия все больше рекрутировалась из уроженцев тех или близких регионов, где легионы были расквартированы77. Это целиком и полностью относилось и к Дунайской армии. А роль этой
армии все более увеличивалась32. Она выносила на себе тяжесть войн с маркоманами и другими племенами, стремившимися вторгнуться в Италию, чьи богатства еще увеличивались в глазах варваров. Она привела к власти Септимия Севера и являлась его главной опорой в войнах с соперниками. Из ее солдат Север, как уже говорилось, создавал новую преторианскую гвардию.
Среди воинов, начавших служить при Септимии Севере и сделавших затем блестящую карьеру, был и Г. Юлий Вер Максимин.
О происхождении Максимина говорят многие авторы. Автор «Эпи-томы» (25) называет его Юлием Максимином Фракийцем (Iulius Maximinus Trax). Другие писатели это прозвище не упоминают, но тем не менее пишут о его фракийском происхождении. Геродиан, который из всех историков, чьи произведения сохранились, ближе всех стоял к описываемым событиям, сообщает (VI, 8,1), что Максимин происходил из живущих в глубине фракийцев и pi^oßapßdpcov. Практически то же самое повторяет Иоанн Антиохийский (FHG IV. Fr. 141). Много позже фракийцем его именует Зонара (XII, 15). Латинский биограф («Юлий Капитолин») говорит, что Максимин происходил из фракийской деревни, соседней с варварами, да и рожден он был от варваров (barbaro etiam patre et matre genitus). Ссылаясь на Симма-ха, о происхождении Максимина из Фракии (in Tracia natus) пишет Иордан (Get. 83). И только византийский хронист IX в. Синкелл называет Максимина мисийцем (Muoôç то yévoç). Обращает на себя внимание, что Геродиан (и, полностью следуя ему, Иоанн) называет будущего императора pi^oßapßapog (а не ‘rmißdpßapot;). И хотя эти слова очень близки по значению, первое может подчеркивать, что Максимин не просто был «полуварваром» (semibarbarus, как его называет биограф, — SHA Мах. 2,5), но и происходил он из смешанной варварской семьи, ибо, по словам «Юлия Капитолина», его отец был готом, а мать аланкой33. Приводятся даже имена родителей — Микка и Габаба или Абаба (SHA Мах. 1, 6; lord. Get. 83). Эти данные обычно считаются вымышленными и доказывающими фальшивость всего сообщения «Юлия Капитолина»34. Между тем другие авторы, в том числе те, которые занимаются проблемой варваров и их отношений с империей, вполне допускают, что уже в конце II в. часть готов и аланов вполне могла расселиться на Балканском полуострове, а ро-
