В русле подчеркиваемого традиционализма можно рассматривать упоминание совета принцепса в одном из законов (С. J. 7,26,6). Этот закон относился к отношениям между кредитором и должником по поводу заложенной вещи. Но важно здесь другое: император говорит, что издал этот закон после совещания с советом (cum consilio collocutus). Речь идет, конечно же, о совете принцепса⁴¹⁶. Этот совет возник еще при Августе, приобрел упорядоченную форму при Адриане, а со времени Северов стал постоянным, чрезвычайно важным правительственным органом, рассматривающим самые разные вопросы конкретного управления государством⁴¹⁷. Поэтому само по себе предварительное обсуждение сравнительно частного вопроса в совете принцепса не было чем-то чрезвычайным. Вполне возможно, что и другие законодательные акты обсуждались в совете, хотя прямо об этом и не всегда говорилось. Но в данном случае император подчеркивал, что соответствующее юридическое решение он принял только после такого обсуждения. Тем самым Филипп подчеркивал, что он полностью следует старым римским принципам коллегиальности и обсуждения различных дел⁴¹⁸.

Венцом этой традиционалистской активности Филиппа стало празднование тысячелетия Города (Eutrop. IX, 3; Aur. Viet. 28, 1; Epit. 28, 3). Собственно, тысяча лет исполнилось 21 апреля 247 г., но императора тогда не было в столице, и основные мероприятия были отложены на следующий год⁴¹⁹. К сожалению, подробных описаний этого празднования не сохранилось. Авторы только говорят о грандиозных играх, великолепных представлениях и шумном веселье. Для этого Филипп использовал собранных в Риме еще Гордианом слонов, львов, тигров, леопардов и других животных, предназначенных для участия в триумфальном шествии, которое должно было отметить победу над Персией (SHA Gord. 33, 1-2). Речь шла о секулярных играх (ludis saecularibus), какие в принципе проводились каждые сто или сто десять лет⁴²⁰. Предыдущие секулярные игры устраивались Септимием Севером в 204 г. (Herod. Ill, 8, 9; Zos. II, 4, 3), и они проходили точно в соответствии со всеми требованиями и ритуалами, установленными Авгус-

том⁴²¹. В политических целях императоры порой пренебрегали этими требованиями. Так, Клавдий отпраздновал секулярные игры в 47 г., т. е. через 64 года после игр Августа, что вызвало, по словам Светония (Claud. 21,2), насмешки в Риме. И Филипп устроил такие игры тоже всего лишь через 44 года после Септимия Севера. Однако и у Клавдия, и у Филиппа были весьма веские основания для проведения секулярных игр. При Клавдии ими отмечалось восьмисотлетие Рима (Тас. Ann. XI, 11, 1), при Филиппе — тысячелетие.

Главной целью секулярных игр было обеспечение величественного существования и благополучия Рима в следующем сто- или стодесятилетнем веке⁴²². Тысячелетие, однако, открывало новые возможности. Речь шла уже не о следующих ста или ста десяти годах, а о тысяче и в перспективе о вечности. Тысячелетие Рима было отмечено не только играми, но и выпуском специальных монет с легендами ROMA AETERNA и SAECULUM NOVUM⁴²³. Надпись saecul(um novum) встречается даже на изготовленных тогда лампах, где она иногда соседствует с изображениями солнца и луны как символов вечности и бессмертия⁴²⁴. Эти лозунги не были новыми в имперской пропаганде. Но в год тысячелетия они приобрели новый смысл. В Риме издавна было популярно эгрусское представление о веках, согласно которому и все человечество, и каждый народ, и каждое государство или город проходят через череду веков и каждый век начинается с «золотого времени» и завершается катастрофой, после чего начинается новый век⁴²⁵. Десятивековый юбилей давал хороший повод, чтобы провозгласить окончание прежнего времени с его катастрофами, неудачами, переворотами и начало нового, а это начало целиком и полностью связать с правящим императором — Филиппом⁴²⁶. Но это начало не является полным разрывом с прошлым, ибо Рим, имея начало, не имеет конца; он вечен, что подчеркивается первым лозунгом. Таким образом, в пропаганде Филиппа вечность Рима и новый век его истории тесно связаны друг с другом. Может быть, в этом праздновании присутствовал еще один мотив. После эдикта Каракаллы, согласно которому практически все свободные жители Империи

стали римскими гражданами, роль Италии и Рима в государстве объективно снижалась, и этого не могли не ощущать сами римляне, римский городской плебс. Торжество в честь тысячелетия Города должно было всей Римской империи напомнить о его первенстве в Империи, естественно, в тесной связке с императором⁴²⁷. Недаром главной фигурой монетной серии становится богиня Рома. С другой стороны, в Риме издавна всякие игры тесно связывались с их организатором⁴²⁸, и устройство грандиозных игр в честь тысячелетия Города должно было еще раз напомнить уже теперь самим римлянам о значимости фигуры императора Филиппа.

Игры в честь тысячелетия Рима были отпразднованы полностью в соответствии с римскими религиозными обрядами, включая, естественно, и гладиаторские игры, и сам император, разумеется, при этом присутствовал. И надписи в честь него, и монеты (как в изображениях, так и в легендах) полностью соответствовали старым правилам. В связи с этим встает вскользь затронутый ранее вопрос о христианстве Филиппа. Надо подчеркнуть, что современник Филиппа Киприан не знает о том, что этот император был христианином. Более того, в сочинении «К Донату», написанном в 246 г. или немногим позже⁴²⁹, говорится о бедствиях века и произволе принцепса (Ad Don. 6; 11). Это мало соответствует представлению христианского автора о правлении христианского императора. Молчит о христианстве императора и Дионисий Александрийский. Ничего об этом не говорит ни один языческий писатель⁴³⁰. Первое сообщение о принадлежности к христианству Филиппа и его сына содержится у Евсевия (НЕ VI, 34), и на это сообщение опираются все более поздние авторы⁴³¹. Историк сообщает, что Филипп захотел в последнюю предпасхальную ночь помолиться в церкви со всем народом, но тамошний епископ допустил его туда только после покаяния, и согласие императора па покаяние показывает, по словам Евсевия, что он был благочестивым человеком. Весь этот пассаж предваряет выражение «существует рассказ» (катехе! Xôyoç), причем Евсевий не упоминает, чей это Xôyoç, и откуда он, Евсевий, его узнал. Не упоминает он также ни времени,

ни места происшествия, ни имени епископа⁴³². И это сразу же снижает достоверность всего повествования. Да и неопределенное «есть рассказ» показывает, что сам кесарийский историк не подтверждает стопроцентно его достоверность. Вслед за Евсевием Иероним (2261 е) говорит о христианстве то ли самого Филиппа, то ли его сына⁴³³. Наконец, Орозий (VII, 20, 2; 28, 1) и Иордан (Get. 89) уже без всякого сомнения утверждают, что Филипп был первым императором-христианином. И затем это утверждение становится постоянным у ряда христианских историков более позднего времени. В качестве доказательства своего утверждения, что Филипп посвятил празднование тысячелетия Рима не языческим богам, а Христу и Церкви, Орозий говорит, что ни один автор не сообщает о принесении императором жертв на Капитолии. Между тем все, что известно и об этом праздновании, и о монетах, выпущенных в его честь, ясно говорит о его языческом характере⁴³⁴. Евсевий (НЕ VI, 36, 3) сообщает о письмах, которые Ориген писал Филиппу и его жене. Нет оснований сомневаться в существовании этих писем, тем более что Евсевий говорит, что он сам собрал письма Оригена и объединил их в отдельные книги. Но ни Евсевий, ни повторявший за ним Иероним не говорят о получении Оригеном ответов⁴³⁵.