— Это они начали войну? — настаивал Коналин.
— Да, — продолжил свой рассказ Антикас. — Главная причина заключалась в природе волшебства, которое привело иллогиров на землю. Ветрожители — это духи, и их тела, созданные магией, недолговечны. Они не способны питать свою плоть, как это делаем мы, и вот с течением лет многие иллогиры стали таять и возвращаться в свою воздушную среду. Те, кто еще оставался на земле, нуждались в новом источнике пищи, и этим источником стали мы. Иллогиры начали питаться человеческими страстями. Дриады, фавны и другие лесные существа научились черпать силы из нашей радости и веселья — вот почему существует столько преданий о наших буйных совместных празднествах. Считается, что фавны придумали вино для того, чтобы люди веселились почаще. Но другие, злые, демоны кормились смятением и ужасом — вы сами видели в Юсе, как это бывает. Говорят, что боли и страха замученного до смерти человека демону хватает на годы. Иллогиры имели перед людьми преимущество: они владели магией, а мы нет, и поэтому мы были для них все равно что скот, употребляемый в пишу. Много столетий людской род страдал под их игом, и наконец трое человеческих королей восстали против них. Война была долгой и жестокой, с многочисленными сражениями.
— Как же мы сумели победить их? — спросил Коналин.
— Никто не знает этого по-настоящему за давностью лет. Остались только легенды. Но Калижкан говорил мне, что волшебник Эмшарас, сам бывший демоном, предал собственный народ и наложил заклятие, изгнавшее с земли всех его сородичей. Он снова сделал их Ветрожителями и заключил в великой пустоте.
— Теперь они возвращаются, — сказал Коналин, а Ногуста произнес:
— Пора ехать.
Первый час они ехали гуськом по узкой горной дороге: впереди Ногуста, за ним Кебра и Коналин. Ульменета шла пешком, ведя под уздцы коня королевы. Следом Зубр, тоже пеший, вел лошадь с Шарис и Суфией. Антикас с запасными лошадьми ехал замыкающим. Холодный ветер свистал среди камней, швыряя снег в лица путникам.
К полудню они достигли высшей точки перевала. Ногуста, остановившись, оглядел дорогу перед собой. Она шла под уклон, понемногу изгибаясь вокруг горы, и скрывалась в высоком бору, росшем в нескольких сотнях футов ниже. С высоты Ногуста видел водопад и реку, втекающую в большое озеро. Пригнув голову от ветра, он послал Звездного вперед. Дорога здесь стала шире, и Антикас, опередив остальных, поравнялся с ним.
— Лошадям нужен отдых, — сказал Антикас. Ногуста, кивнув, показал ему на далекий водопад. — Я съезжу на разведку, — вызвался Антикас и проехал вперед.
Дорога местами обледенела. Конь королевы поскользнулся, и Аксиана, покачнувшись в седле, увидела внизу глубокую пропасть. Она ухватилась свободной рукой и выпрямилась. Ребенок от толчка проснулся, но, чувствуя себя тепло и уютно в своем одеяле, тут же уснул опять.
Кебра, углядев в лесу нескольких мелких оленей, взял лук и тоже проехал вниз мимо Негусты.
— Встретимся у водопада, — сказал он на ходу.
До водопада они добирались час. Там было еще холодно, поскольку они находились в нескольких тысячах футов над дном долины, но густой лес заслонял от ветра, а хвороста поблизости хватило для большого костра. Кебра вернулся с оленем, уже освежеванным и разделанным, и на поляне вскоре запахло жареным мясом.
Ногуста наскоро поел и ушел к самому водопаду.
— А ведь это королевский конь под тобой. Я думал, он умирает.
— Он хворал легкими из-за плохого ухода.
— Славный был. скакун когда-то. Теперь-то он уже стар.
— Он хоть и стар, Антикас, но обгонит любого коня в вентрийской кавалерии, а со всадником, которому доверяет, поскачет хоть в адский огонь.
— Доверяет, говоришь? Да ведь это только лошадь, чернокожий. Ездовое животное. — Ногуста промолчал, и вентриец добавил: — Я думаю, тебе пора рассказать мне о том, что ты видел.
— Хочешь знать, будешь ты жив или нет?
— Нет. Это со временем выяснится само собой. Но ты несешь на себе тяжкое бремя. Тебе будет легче, если ты им поделишься.
— Мой Дар открывает мне не все, — подумав, сказал Ногуста. — Будь иначе, я спас бы свою семью от страшной смерти. Я вижу только отдельные картины. Помнишь праздник в честь дня рождения короля? Я говорил с Дагорианом и вдруг увидел, как он бьется с тобой в финале сабельного турнира. Видение продолжалось всего миг, и я не мог сказать, выиграет он или проиграет. Потом я снова увидел вас вместе на каком-то мосту. Он сидел у перил, тяжело раненный. Я не знал, ни где этот мост, ни когда произойдет это событие. Знал только, что Дагориан скорее всего умрет при тебе. Тем, кто ранил его, вполне мог быть ты сам.
— Да, понимаю. Скажи теперь — что еще ты видел?
Некоторое время Ногуста молчал, глядя на озеро, а потом, понизив голос, сказал:
— Я видел смерть друга, и меня преследует вопрос: могу ли я изменить его судьбу? Мог бы я помешать Дагориану остаться с тобой на мосту? И сумел бы ты выстоять в одиночку, если бы я это сделал?
— Может быть, и нет. Дагориан уложил трех солдат. Десяти было бы многовато даже и для меня.
— Я тоже так думаю. Отсюда вытекает другое: допустим, я изменю будущее и спасу своего друга, но это может способствовать возвращению демонов.
— А если все будет как раз наоборот? Ты пытался когда-нибудь изменить то, что показывали тебе твои видения?
— Да. Однажды я увидел, как лошади задавили ребенка возле некой гостиницы. Я знал эту гостиницу и знал, что это должно случиться ближе к вечеру. Я отправился на ту улицу и стал ждать. Ребенок, девочка, появилась на второй день, и я поговорил с ней. Просил ее никогда не перебегать дорогу перед повозками. Я ходил туда каждый день, целую неделю. Однажды, когда девочка бежала ко мне, из-за угла выехала повозка. Я закричал, девочка остановилась, и повозка проехала мимо.
— Вот видишь — значит, будущее можно изменить к лучшему.
— Я тоже думал, что справился со своей задачей, но наследующий день девочка попала под другую повозку и погибла. Однако это еще не самое худшее. Она тогда бежала встречать меня, потому что мы с ней подружились. Если б не наши встречи, она, может быть, вовсе не пришла бы к той гостинице.
— Все это очень сложно, — согласился Антикас. — Хорошо, что у меня не бывает видений. Но к одному выводу я все-таки пришел. Повелитель демонов хочет принести младенца в жертву, чтобы осуществить Заклятие. Значит, если дитя умрет до жертвоприношения, Заклятие не осуществится.
— Мне это тоже приходило в голову, — признался Ногуста.
— И какого ты мнения на этот счет?
— Что бы ни уготовила мне судьба, детоубийцей она меня не сделает. Повелитель демонов замышляет зло, и я не верю, что можно воспрепятствовать великому злу, совершив меньшее. Мне выпало защищать младенца, и я исполню эту роль до конца.
— Очень уж узко ты мыслишь. Убить одного ребенка ради спасения всего мира — не столь уж большая цена.
— Дело не в цене. Даже десять тысяч младенцев небыли бы большой ценой за спасение мира. Дело в том, что правильно, а что нет. Возможно, этот мальчик, когда вырастет, станет величайшим из людей — миротворцем, созидателем, пророком, философом. Кто знает, какие чудеса принесет он в мир?
— Скорее уж это будет новый Сканда, тщеславный и заносчивый, — хмыкнул Антикас.
— Итак, ты советуешь убить его, Антикас Кариос?
— Ответь мне прежде вот на что. Если бы видение сказало тебе, что дитя так или иначе попадет в руки повелителя демонов, переменил бы ты свое мнение?
— Нет. Я в любом случае буду защищать его до последней капли крови. Ответь теперь на мой вопрос.
— Я больше не офицер, Ногуста, я обыкновенный человек. Командуешь здесь ты. Пока ты жив, я буду подчиняться твоим приказам — то есть защищать дитя до конца, как и ты.
— А что будет, если ты меня переживешь?
— Тогда я поступлю так, как сам сочту правильным. Устраивает это тебя?
— Вполне.
Антикас улыбнулся и пошел было прочь, но остановился: