– Вот и ладненько, – сказал старец, когда гости съели по несколько пирогов с разной начинкой, запив их душистым травяным чаем. Сам он сидел напротив в жестком кресле с прямой спинкой да поглаживал бороду. – Теперича и отрока звать можно…
Старец легонько стукнул ладонью по столешнице, и дверь избы снова скрипнула. Вошел паренек в холщовой рубахе, подпоясанной куском веревки, в стоптанных сыромятных поршнях; с порога поклонился, одновременно стягивая с головы войлочную шапку. Темно-русые волосы, густые, волнистые, тотчас рассыпались по плечам. Был он невысок, но хорошо сложен, лицо загорелое, грубоватое, а глаза серые, холодные и умные. Смотрел он только на старца, гостей словно и не заметил.
– Звал, отче? – не столько спросил, сколько пропел паренек – голос у него был мягкий, мелодичный, необычно низкий для подростка.
– Так ведь пришли за тобой, – ответил старец, кивком показав на застывших в углу посетителей.
– Как, уже? – лицо парня разочарованно вытянулось.
Длиннобородый смотрел на него сочувственно.
– Я ведь предупреждал…
– Да, отче, – в глазах отрока блеснула сталь. – Я готов.
– Вот и славно. – Старец неторопливо поднялся, и взгляд его внезапно изменился: стал властным, жестким. – Ступай же отныне своим путем, ученик!
Парень второй раз поклонился длиннобородому, натянул на уши шапку и стремительно вышел. Жрица и монах, о которых все словно забыли, бросились следом. Проводив их долгим взглядом, старец проговорил тихо, про себя:
– Да будет путь твой светел, мой мальчик…
Когда гости догнали парня, тот уже отвязывал поводья запасной лошади. Монах только головой повертел, а жрица в сердцах выдала:
– Ну и резвый же ты, принц Катурт!
– Катурт? – навострил уши парень. – Четвертый, значит… А сколько всего?
– Семеро, – машинально ответила жрица и тут же прикусила язык: мальчишка оказался умен не по годам, с ним следовало быть осторожнее.
– Точно? – темные прямые брови на миг сошлись над переносицей. – Ну семеро так семеро…
Он уже вставил ногу в стремя, когда рядом будто из-под земли возник бородач с добротной кожаной курткой в руках.
– Накинь, отрок, – бородач протянул куртку. – В горах по ночам зябко.
Парень с благодарностью принял куртку, тотчас надел, ловко прыгнул в седло и направил лошадку вслед за жрицей. Монах-воин покинул двор последним.
Три всадника на низкорослых мохноногих лошадках быстро удалялись в сторону гор. Принц Катурт ни разу не обернулся назад, на скит ведунов, где провел шестнадцать лет – не хотел, чтобы ехавший сзади монах заметил влажный блеск его глаз. Однако слезы разом высохли, когда, застегивая поплотнее куртку, он неожиданно нащупал под шерстяной подкладкой продолговатый плоский предмет.
– Благодарю, отче… – крепко сжатые губы растянулись в счастливой улыбке.
Панкам
Чади Сабден, Крыша Мира… Двуглавая гора обычно пряталась в пелене облаков, но сегодня небо было на удивление высоким и чистым, и обе вершины открылись глазам путников во всей своей величественной красе: ослепительно сверкали ледники, не тающие даже летом, черные базальтовые скалы отливали матовым блеском.
Легенды, запечатленные в летописях, гласили: город ашми, жителей этих неприступных гор, находится на правой вершине, чуть ниже по склону; левая же вершина считается священной, там стоит храм, величественнее которого нет на свете. Так ли это было на самом деле, или легенды, как всегда, изрядно привирали? Увы, проверить это не было никакой возможности: ашми не пускали чужаков дальше границы своих владений. А граница проходила вдоль длинного глубокого ущелья, по скалистому дну которого грохотала свирепая горная река. Ближе к отрогам она срывалась вниз мощным водопадом, образуя бездонное озеро хрустальной чистоты. А над обрывом сияла и переливалась тысячами радуг мельчайшая водяная взвесь.
Зрелище одновременно завораживало и ужасало. Правда, лицо монаха хранило обычное отрешенное выражение, зато жрица, немолодая уже сестра приятной наружности, дала волю своему восторгу:
– Да простят меня великие Звезды, но я в жизни не видела ничего прекраснее! Мощь и чистота, тьма и свет, и вечное движение – это божественно, воистину божественно!..
Эхо, обитавшее меж стен ущелья, трижды повторило последнее слово: божественно. Путники стояли шагах в десяти от пропасти, опасаясь подходить ближе.
– Вот только что нам теперь делать? – мгновенно переключилась жрица на непосредственную задачу. – Звезды ясно указали на город ашми. Но как же нам попасть туда?
И тут, словно в ответ на ее вопрос, раздался пронзительный свист, затем звонкий «чпок»: черная стрела, пролетев над головами путников, вонзилась в огромный валун, испещренный мелкими дырочками. К концу стрелы была привязан тоненький стальной трос. Пока они, остолбенев, глазели на дрожащую стрелу, трос вдруг натянулся. Искатели едва успели обернуться, чтобы заметить, как с противоположного берега сорвалась человеческая фигура. Миг – и она уже стояла перед ними. А на тросе осталось болтаться стальное кольцо, за которое, видимо, и держался человек, переправляясь через пропасть.
Хотя человек ли? Он был высок, почти на голову выше монаха-воина, но при этом необычайно строен. Одежда из тонкой кожи плотно обтягивала жилистое тело, а ее черный цвет подчеркивал матовую белизну лица и обнаженных рук. Волосы, сплетенные в тугую косу, тоже были белые – не седые, а именно белые. Брови же, наоборот, черные, вразлет, а глаза серебристые. Именно цвет глаз, неприсущий ни одной человеческой расе, свидетельствовал о принадлежности незнакомца к народу эльфов.
Значит, древние летописи не врут: ашми действительно потомки эльфов! Горных эльфов, надо полагать. Лесные-то намного ниже ростом, златоглазые, а волосы имеют зеленоватый оттенок… Опять же, если верить мифам, поскольку воочию их никто не видел последние пятьсот лет – ни горных, ни лесных.
Однако вот же он, белоголовый представитель древней расы, стоит перед путниками в живом плотном теле, а серебристые глаза смотрят пристально, словно хотят что-то сказать…
«Зачем пожаловали, служители Звезд?»
Вопрос прозвучал у жрицы в голове. Ну разумеется, создания высшего порядка предпочитали общаться напрямую, то есть мысленно. Бхагини, основательница ордена всемудрых сестер, тоже обладала этой способностью, как и все ее преемницы – по сути, это был решающий фактор в выборе новой верховной жрицы Звездного храма. И нынешняя глава ордена отнюдь не случайно послала «вверх» сестру, которая соответствовала уровню общения среброглазых ашми. Сосредоточившись, она постаралась ответить таким же способом:
«Мы здесь по велению Звезд! Чтобы получить обратно принадлежащее нам».
«Что именно?»
«Отрока шестнадцати лет от роду.»
Ответ не удивил представителя эльфов. У жрицы создалось ощущение, что и спрашивал он только для порядка.
«Хорошо, мы вернем принадлежащее вам. Шестнадцать лет назад ашми действительно нашли на границе человеческого младенца, вырастили и воспитали, как своего. Но возвращая его людям, ашми отрекаются от него! Так что впредь не пытайтесь использовать мальчика для каких-либо сношений с нами – отныне он для ашми чужой!»
«Ваша воля вполне справедлива…» – жрица поклонилась, давая понять собеседнику, что уважает его требования.
Но эльфам, похоже, было глубоко безразлично людское уважение и понимание. Выпрямившись, сестра увидела лишь его спину, стремительно ускользающую обратно, на другой край пропасти. Она недоумевающе посмотрела на монаха, стоявшего поодаль. Тот прищурился, вглядываясь в темные скалы противоположного берега, и вдруг выпростал руку: смотри!
От каменной стены отделилась вторая черная фигура, гораздо меньше предыдущей. Миг – и она спрыгнула на землю перед жрицей и монахом. Оказалось, что это мальчик, тоже в черной кожаной одежде, субтильного телосложения, невысокий, с обычными темными волосами, хоть и сплетенными в тугую косу. Не обращая внимания на искателей, он подскочил к валуну, обрубил стрелу и швырнул вместе с тросом в пропасть. Потом тем же маленьким острым кинжалом срезал свою косу у самых корней – одним точным движением – и бросил туда же, в бурлящий поток далеко внизу.