– Как, барышня, поживать изволите? – предлагал он ей три раза в день один и тот же вопрос и строил при этом «кровавую» улыбку, такую, перед которой, по его мнению, не могла устоять ни одна «женчина».

Надя смеривала его смеющимися глазами с головы до ног, кривила губы и отвечала с шиком, приобретенным в «городе Адессте»:

– А вам, скажите, пожалуйста, какое дело?

– Как человеку образованному, нам очень любопытно знать, – следовал ответ.

– Извините! – отрезывала Надя и показывала ему спину.

Получив в такой резкой форме ответ, Яшка вешал голову и возвращался к своему столу.

Ухаживаний своих он, однако, не оставлял.

– Напрасно, барышня, обижать изволите, – заметил он ей однажды с грустной ноткой в голосе.

– Я на вас не обижаюсь, – ответила Надя, – только зачем вы до меня чипляетесь?

– Я вовсе не чипляюсь до вас, а ухаживаю, потому что вы – хорошенькая.

– Еще бы! – И Надя звонко рассмеялась.

В разговор их вмешался пьянчужка-повар в высоком белом колпаке и белом засаленном переднике.

– Та чего ты пристаешь?! – крикнул он свирепо на Яшку. – Пара она тебе, что ли?! Ступай под обжорку или в Дюковский сад, там найдешь себе пару.

– А ты, костогрыз, холодец старый, помалкивай! – огрызнулся Яшка.

Повар, питавший отеческую любовь к Наде и проявлявший свою любовь тем, что часто угощал ее пирожками, рассердился на Яшку, замахнулся на него друшляком[13] с горячей лапшой и крикнул:

– Пошел, а то тресну! Чего тебе здесь надо? Может быть, ложку сбатать (украсть) хочешь?! Нима сала!

Надя, слушая возникавший из-за нее спор, скалила зубы и искоса поглядывала на Яшку.

Яшка постоянно будил в ней смех. Он был удивительно смешон и некрасив, – этот ловкий скакун.

Роста он был ниже среднего, худой, нос у него был длинный и вечно красный, плечи узкие, лицо желтое с реденькими и грязноватыми усиками, и он кашлял так часто и так сильно по причине порчи «внутреннего механизма», что вся фигура его, заключенная, как в футляре, в грязной голландке и тонких широких брюках, колыхалась и корчилась.

Наполнив однажды чайник, Надя бросила повару звонко «До свиданья, Григорий Васильевич!» и быстрыми шагами вышла в зал. Яшка последовал за нею и стал напевать:

– Какая вы хорошенькая.

– В самом деле? – лукаво сощурилась Надя.

– Как будто вы не знаете, Катенька?

– Меня не Катенькой звать, – ответила она со смехом.

– Ну, Мотенька.

– И не Мотенька.

– Сашенька.

– И не Сашенька.

– Все равно… Полюбите меня. Ей-Богу. Что вам стоит? Я вас тоже полюблю.

– Здрасте! – И Надя выпорхнула на улицу.

Яшка целый месяц ухаживал безрезультатно. Жестокая Надя на все комплименты его и объяснения в горячей любви и преданности отделывалась шуточками и презрительными насмешками.

Неудача Яшки не укрылась от его товарищей, и они изводили его:

– И чего ты, Яшка, лезешь до нее? Она смотреть даже не хочет на тебя.

«В самом деле, – подумал Яшка, – она смотреть даже не хочет на меня», и в нем от обиды закипела кровь.

Он стукнул по столу кулаком и воскликнул:

– На что пари, что она (Надя) будет моей «барохой» (любовницей)?!

– На две дюжины пива, – сказал Сенька.

– Идет! – согласился Яшка.

С этого дня Яшка повел совершенно новую атаку.

Как-то раз Надя возвращалась из трактира с кипятком для квартиранта. Вдруг ее окликнул чей-то голос:

– Барышня, а, барышня!

Она остановилась и увидала перед собой джентльмена в новеньком пальто, лакированных ботинках, в пенсне и с зонтиком в руке.

– Не признали-с? – спросил джентльмен и снял котелок, под которым на лбу оказался великолепный напомаженный штопорчик.

– Не признала, – ответила она медленно и глядя на него с изумлением.

– А мы с вами знакомы… В трактире познакомились…

– А!

Надя рассмеялась и почему-то покраснела до ушей. Перед нею стоял Яшка.

– Теперь признали? – спросил он и поправил пенсне, съехавшее на кончик носа.

– Теперь признала. А какой вы важный.

– Могу сказать.

Яшка самодовольно кашлянул, достал из-под пальто золотые часы и посмотрел на них. Надя обратила внимание на часы и спросила:

– Разбогатели?

– Да-с… Тетя, знаете, умерла, она в Аккермане жила и оставила мне наследство – дом, маленький кирпичный завод и молочное хозяйство… И служба у меня теперь хорошая…

– Какая служба?

– Я артельщик в банке.

– Вот оно что!

Надя переложила горячую дужку чайника из одной руки в другую и посмотрела на Яшку с уважением.

– Не угодно ли вам маленький презент? – спросил Яшка и достал из бокового кармана флакон духов и плитку шоколада, завернутую в глянцевитую бумагу с раскрашенной картинкой.

Надя покраснела сильнее и с жадностью посмотрела на флакон и шоколад. В ней происходила борьба.

«Взять или не взять? – думала она. – Если взять, значит, закрепить навсегда знакомство. А почему же нет? – подумала она сейчас же. – Он настоящий барин и такой деликатный».

И она взяла.

Он посмотрел на нее, она на него, и оба весело засмеялись. Лед, лежавший между ними, растаял.

– Полюбите меня теперь, Нюничка? – спросил Яшка.

– Какая я вам Нюничка? – воскликнула она, не переставая смеяться.

– А как же вас?

– Надя. Надежда Антоновна Карасева.

– Надичка, стало быть?

– Стало быть… А вас как звать?

– Яковом. Яков Иванович Тпрутынкевич.

– Ка-а-к? Вот смешно!

– Тпру-тын-ке-вич! – повторил он. – Так полюбите меня?

– Может быть!

Надя бросила ему многообещающий взгляд и быстро отошла прочь.

Через несколько дней после описанной сцены наступил день «Веры, Надежды и Любви». Надя в этот день стояла в облаках пара на кухне над лоханью, с засученными рукавами, пела и энергично мылила кальсоны и носки экстерна.

Вдруг она услышала стук и царапанье в двери. Надя отряхнула с локтей пену, подошла к дверям и открыла их.

В раскрытые двери вылетело из кухни облако пара, и в этом облаке, как херувим на картине Рафаэля, предстал перед Надей 12-летний малыш – худой, в бараньей шапочке и с лисьей мордочкой. Малыш сей был «скачок» (воришка) Клоп – ученик Яшки Скакуна, специалист по части таскания носовых платков у дам на похоронных процессиях. В правой руке у него был букет из дешевых цветов, а в левой – коробка, завернутая в розовую бумагу и перевязанная голубой ленточкой, и письмо.

– Здесь живет Надежда Антоновна? – пропищал «специалист».

– Здесь. Это – я, – ответила, недоумевая, Надя.

– Извольте, мадам. – И Клоп протянул ей все три предмета.

– Это моей барыне? – спросила Надя.

– Нет, вам.

– Мне?

Надя хотела расспросить Клопа подробнее насчет букета и прочего, но он оставил все это в ее руках и дал плейта (удрал). Вошла хозяйка.

– Что это у тебя? – спросила она.

Надя протянула ей письмо и сказала:

– Ничего не понимаю. Может быть, это вам?

Хозяйка взяла письмо и прочитала адрес, написанный отвратительным почерком:

«Ее высокоблагородию Надежде Антоновне Карасевой».

– Нет, это тебе. Прочитать письмо?

– Прочитайте.

Хозяйка разорвала конверт, вынула розовую бумагу с двумя целующимися голубочками и прочитала:

«Любезная Надежда Антоновна, ангел сердца моего. Сегодня – день «Надежды, Веры и Любви», а так как вы Надежда, то посылаю вам, как водится у образованных людей, цветы и коробку с рахат-лукумом. Кушайте на здоровье. Будьте сегодня в 8 ч. вечера за воротами. Я имею вам сказать что-то очень важное.

Ваш по гроп жизни

Яков Иванович Тпрутынкевич».

Надя была приятно поражена и вспыхнула.

– Кто он, этот Тпрутынкевич? – спросила хозяйка с улыбкой.

– Знакомый, – ответила Надя.