Фридрих II самолично продиктовал «Трактат о соколиной охоте», французский перевод которого, выполненный в 1280 году, украшен живописными иллюстрациями. В то время как Генрих II в начале XI века требовал от придворных миниатюристов, чтобы они изображали недоступное человеческому глазу, художник, иллюстрировавший текст Фридриха, должен был провести тщательную инвентаризацию Творения, скрупулезно выделяя каждый вид и каждый род животных. Для этого ему необходимо было наблюдать за природой, внимательно следить за повадками животных, схватывая и передавая характерные движения зверей, стремительный полет птиц. А это предполагало острый, аналитический взгляд на вещи, взгляд Аристотеля. И в самом деле, астролог императора привез ему из Толедо перевод «Трактата о животных». Ибо Фридрих любил книги — те, в которых говорится о природе вещей. Как и парижские теологи, он хотел бы, чтобы вдруг оказались переведенными все труды, укрывавшие под покровом греческого или арабского языков сокровища античной науки. Между тем здесь, в Палермо, в Кастель дель Монте, эти книги, сочинения Евклида или Аверроэса, не казались, как в Париже или Оксфорде, чужими и смущающими душу пришельцами, из которых следовало изгонять дух Сатаны. На Сицилии, в Неаполе казалось, что сама земля рождает мудрость исламского Востока и Древней Греции. В этих краях традиция поощряла дух экспериментаторства. Рассказывают, что однажды Фридрих умертвил человека, заключив его в огромный плотно закрытый глиняный кувшин, чтобы выяснить, куда могла деваться душа человека после смерти. Та же традиция питала стремление охватить во всем бесконечном разнообразии все формы видимого мира стремление, разделявшееся также Альбертом Великим и скульпторами, выполнившими декор сводов собора в Шартре, но которое у Фридриха не подкреплялось надеждой достичь, в результате такого охвата единения с Богом. Цель его была другой: создать независимую естественную историю, которая не была бы служанкой богословия. Таким образом, именно при дворе Фридриха II следует искать истоки стремления к изобразительному реализму. Оно не было порождено, как это часто повторяли, буржуазным духом. Его причиной была любознательность монарха, ведшего, согласно рассказам, жизнь восточного султана.
Фридрих II, прозванный «stupor mundi», «удивление мира», был человеком нервным и худосочным. Хронист замечает о нем: «Будь он рабом, никто не пожелал бы купить его и за двести су». Это был удивительный человек. Для многих он был Антихристом, однако для многих других он служил воплощением надежды. Данте поместил его в Ад — и недаром; чувствуется, однако, как он этим был удручен. Все, кто писал о Фридрихе, восхищались его храбростью, его удивительной способностью говорить на любом языке — французском, тосканском, немецком, греческом, арабском, латыни. Они порицали его за приверженность телесным удовольствиям, за то, что он вел себя так, «будто бы не было другой жизни». Да, в его замке Люцера был гарнизон мусульманских воинов. Да, он вооружал посланцев сарацинских владык, а путь к Иерусалиму открыл паломникам с помощью переговоров. Однако, что бы ни говорили кардиналы, не следует думать, что он шутил, приняв крест. Он не был скептиком, а тем более атеистом. Просто он хотел все понять сам и добивался, чтобы ему объяснили, что такое Бог арабов, Бог евреев, а однажды он попросил о встрече с Франциском Ассизским. Он преследовал еретиков и поддерживал инквизицию более рьяно, чем какой-либо другой монарх. Умереть же он пожелал в грубошерстной рясе цистерцианского монаха. Он был слишком сложен, чтобы быть понятым монахами XIII века, мышление которых было чересчур одномерным. А главное, его замечательному уму была открыта сложность того мира, центром которого был сицилийский треугольник.
Продолжая вести упорную борьбу с притязаниями Папы, — и его кузен Людовик IX во Франции, хотя и был святым, полностью его в этом поддерживал, — Фридрих II, в то самое время, когда Людовик Святой собирался строить Св. Капеллу, чтобы поместить в ней терновый венец, возводит в городах Юга, на своей настоящей родине, свои собственные изваяния. Бюсты. То были бюсты Кесаря. В лице Фридриха II Римская империя возвращалась из германского изгнания к своим средиземноморским истокам. Здесь, при единственном в Италии дворе, где развилось монаршее меценатство, возникло настоящее возрождение. Здесь, в этих скульптурных формах, Рим получил новую жизнь, и именно в этих скульптурах несколькими годами позже черпал свое вдохновение Никколо Пизано.
Разве это изборожденное страстями лицо не то же, что и лица других монархов, чьи владения простирались по ту сторону Латинского моря, — королей Кастилии, королей Арагона? Испания, испанские государства являлись еще одним очагом христианской рыцарской экспансии, и там столь же активно шло освоение и присваивание чужих культурных богатств, которыми эти земли изобиловали в той же мере, что и Сицилия, поскольку они также недавно были отторгнуты у мусульман. Толедо, снова завоеванный христианами в 1085 году, был полон книг. Эти книги были написаны по-арабски. Однако в стране жило множество евреев, имелись многочисленные и весьма активные еврейские общины, которых халифы Кордовы и мелкие эмиры, владевшие испанскими городами, конечно же, эксплуатировали, но не подвергали преследованиям. Христиане, пришедшие на эти земли во время Реконкисты, вначале их также не преследовали. Они воспользовались их знаниями. Евреи-книжники служили им посредниками, переводчиками. В Толедо по сей день сохранились превращенные значительно позднее в церкви великолепные синагоги, которые строились и украшались в то самое время, когда в других местах из земли вырастали готические соборы. В их сдержанном убранстве использовано все богатство декоративных традиций Ислама, поскольку Всевышний, трепетно чтимый народом своим, наложил запрет на изображение сотворенных Им существ. Всем своим видом напоминающий мечеть, подобно мечети покрытый инкрустациями и отделанный под мрамор, интерьер синагоги Трансито лишен каких-либо украшений, за исключением букв, из которых слагается слово — слово Бога, того же самого Бога, но который на этот раз величаво говорит по-древнееврейски. В то же время в другой синагоге, ставшей после первых гонений на иудеев церковью Санта-Мария-ла-Бланка, т.е. церковью, посвященной Богоматери, в ее капителях, уже можно усмотреть шаг к изобразительности. Растительный мотив, увенчивающий капители, не так уж далек от того, который можно увидеть на капителях в Клюни. Однако в этом иудейском памятнике их архитектурные и символические функции существенно иные. Так или иначе, на средиземноморском побережье, расплескивавшем через край избыток своих жизненных сил, во времена Генриха Плантагенета и Людовика Святого, в тот самый момент, когда христиане Запада обнаружили несводимую к христианскому вероучению философскую систему Аристотеля, когда крестоносцы убедились в невозможности одержать верх над неверными, захватившими Святую Землю и над греческими схизматиками, латинскому христианскому миру открылись великолепные произведения искусства, принципиально несовместимые с его эстетикой.
Готика мощной волной распространялась из Парижа, где оттачивалось католическое вероучение. Единая как монолит церковь Папы Иннокентия III усматривала в готическом искусстве один из самых действенных проводников ее объединительной идеологии, как бы настоящий символ католичества. В Толедо, в конце концов, властно вознесся ввысь готический собор. В областях, принадлежавших к франкской империи Карла Великого, укоренение французского искусства произошло, разумеется, значительно раньше. Но главное, — оно было гораздо более глубоким. В Германии парижские архитектурные каноны легко сочетались с местными традициями: готический дух как бы освободил собор в Ульме от неуклюжей тяжеловесности Оттоновых порталов. То же произошло и в Каталонии, одной из испанских провинций, где архитектура носила отпечаток каролингского стиля. Воины Людовика Благочестивого освободили ее от мусульманских завоевателей. И она сразу же стала бастионом христианской веры, противостоящим исламскому вторжению. Она однако не сразу приняла готику — слишком весомым было здесь романское наследие. Романская эстетика была здесь у себя дома. В значительной своей части она вышла из этой самой земли. Понадобилось время, чтобы ее искоренить. Удалось ли вообще когда-либо это сделать? В XIV веке это было сделано лишь наполовину. Каменное кружево, служившее во французских соборах оправой для витражей, в галерее монастыря в Лериде открыто всем ветрам, заполняя своим ажурным орнаментом проемы аркатур. Это создает впечатление необычайной свободы и легкости. Слабый ветерок играет в этой резной ограде, сквозь причудливые сплетения которой открывается южное небо, как в латинских монастырях Кипра. Осталось ли вообще что-либо от святой обители в этом каменном саду? Фантазия здесь проявляется с той же виртуозностью, что и в арабской вязи старинного манускрипта. В мотивах капителей природа схвачена с той же зоркостью, что и в покоях дворца в Палермо или в рукописях, выполненных для Фридриха II. Однако наблюдательность служит здесь лишь для поиска пластических соответствий с единственной целью — удовлетворить пытливость ума.