Несомненно, тенденция, вышедшая из монастырской традиции и доминирующая в клюнийской эстетике, в сущности, по-прежнему выражала стремление приготовить дом Спасителях Его триумфальному возвращению, приветствовать его и встретить как царя. Подобное намерение вызвало дерзкое новшество:укра-шение порталов базилик крупными скульптурными изображениями, подобными тем, которыми некогда в языческом Риме украшались триумфальные арки. Однако, вырезать из камня изображения пророков поневоле означало придавать им форму человеческого тела и человеческого лица, помещая их в реальный мир. Так, в Муассаке скульптор старался строжайшим образом следовать тексту Св. Иоанна [Богослова]. Он захотел изобразить посреди отверстых небес недосягаемого Господа, Который, однако, оказывается неудержимо увлекаемым к земле, как бы плененным ею. Какою же силой? Силой музыки, несомненно являвшейся главным искусством того времени и самым действенным инструментом познания; ее тоны по приказанию Св. Гуго были начертаны на капителях хоров церкви в аббатстве Клюни, т.е. в центре иконографической схемы этого памятника, в точке, где сходились все движения литургического действа. Музыканты, изображенные на тимпане церкви в Муассаке, носят знаки отличия земных царей. Над ними царит лишь Христос, чью славу они неустанно поют, а верховный настоятель царит над земными владыками, могущество которых в это время очень быстро восстанавливается, благодаря экономическому росту.
Самым замечательным следствием последнего было пришедшее вслед за каролингским возрождением IX в. и Оттоновым возрождением тысячного года новое и еще более мощное возрождение. Оно наполнило новой жизнью остатки римского наследия, оживило его гуманистическое начало. Это хорошо заметно на примере памятников Льежа. На примере бронзовых украшений на наружной стороне купели, ритуального орудия крещения, являющегося таинством обновления, затрагивающим не узкий круг избранных, как это можно сказать о клюнийских литургических службах, но распространяющимся на весь род человеческий, — где бронзовые фигуры выглядят самым правдоподобным образом. Были разорваны все путы, не дававшие ста годами ранее местным мастерам, состоявшим на службе императора, отходить слишком далеко от привычных образцов, давая волю собственному творческому темпераменту. Искусство периода возрождения XII века отличается свободой и смелостью. И среди новообращенных находится место и для философа: действительно, в своем порыве латинский христианский мир теперь не боится обращаться ко всей совокупности знаний, которыми располагали язычники.
Итак, повсюду мы видим человеческие лица, постепенно оживающие под дуновением жизни. Такие изображения во множестве появляются в бенедиктинских монастырях, их назначение в том, чтобы медитация монахов воспаряла ввысь, восходя от образа к образу. С изображениями людей соседствуют изображения природы — растений и животных. Эти изваяния представляют творение сведенным к весьма простому, правильному, рациональному плану, соответствующему Божественному замыслу в момент сотворения мира. Подобным же образом человеческое общество предстает в своих идеальных структурах, согласных с волей Господа: три сословия — крестьяне, рыцари, духовенство, причем первые два подчинены монахам, взирающим на мир, от которого они отделились, с высоты своего совершенства. Художественные воплощения их размышлений, украшающие монастырские галереи, обнаруживают две тенденции, одна из которых принадлежит прошлому, а другая будущему, — их противоположность проявляется с тем большей силой, чем большую скорость набирает прогресс. С одной стороны, в них звучит эхо Евангельского послания, которое, рисуя сцены из жизни Иисуса, призывает не пренебрегать плотью, являющейся частью личности каждого человека, как и частью личности самого Христа. С другой, — сказывается не выветрившийся дух древнего пессимизма, склонный к осуждению всего, что не является чисто духовным, неизменно видящий повсюду козни сил зла и изобличающий зло в малейших проявлениях телесности — на основании многочисленных признаков, роящихся среди кошмаров, порожденных неудовлетворенностью. Клюнийские монахи были настоящими сеньорами и гордились этим. Их искусство — это искусство вельмож. А то место, которое в них занимало изображение греха, например изваяния чудовищ, теснящихся на центральной колонне портала церкви в Суйяке, свидетельствует о том, в какой мере в нем запечатлелась жестокость той цивилизации, что нарождалась среди царившего вокруг насилия.
«Что делают в ваших обителях, где монахи погружены в чтение Священного Писания, все эти нелепые чудовища, эти странные и уродливые прелестницы и прелестные уродцы? Что означают эти жуткие обезьяны, свирепые львы, диковинные кентавры, являющиеся лишь наполовину людьми? К чему эти сражающиеся воины? К чему трубящие в рог охотники? Здесь несколько тел венчает лишь одна голова, там одно тело имеет несколько голов. Здесь четвероногое животное влачит хвост пресмыкающегося, там у рыбы тело имеет четыре ноги. Рядом зверь скачет на лошади. И в конце концов, разнообразие этих форм столь нескончаемо и чудно, что мысль склоняется к расшифровке мраморных изваяний, а не к чтению манускриптов. Дни уходят на созерцание этих несуразностей, а не на размышления над Божественным Законом. Господи, коль уж братья не краснеют за всю эту бессмыслицу, то хотя бы со скорбию подумали о том, во что она обошлась.» Этот голос, поднятый для осуждения Клюни, для того чтобы объявить, что в Клюни был предан дух монашества, принадлежит Св. Бернару. Он выражает несогласие. На этом столь высоком уровне, в тончайшем слое самой высокой культуры проявляются противоречия, которыми, подобно нашей, была пронизана та отдаленная эпоха. Это был резкий разрыв. Бернар из Клерво вел борьбу — против всех. Против монахов, живших по старинным правилам, против алчных кардиналов, против философов, гуманистов, против королей-кровосмесителей, против рыцарей, слишком привязанных к любви и войне. Это был неутомимый, неустрашимый, неугомонный борец. С подорванным здоровьем он разъезжал по всему христианскому миру, не прекращая моральной проповеди. Нет ни одного изображения, которое передало бы черты его лица. До нас дошли только его слова. Слова, звучавшие подобно грому. Множество памфлетов и проповедей, стараниями переписчиков распространявшиеся повсюду. Для целого поколения Св. Бернар олицетворял взыскательную совесть христианства. Св. Бернар знал этот мир: будучи сыном рыцаря, он прожил двадцать лет в миру, прежде чем постригся в монахи и поселился с группой своих последователей в монастыре в Цистерциуме, отличавшимся самым строгим уставом. У него было достаточно времени, чтобы оценить новую опасность для благонравия, исходившую от денег. И он призывал ко все более строгому отказу от земных благ, сделав особым объектом своих обличений клюнийских монахов за их чрезмерную тягу к роскоши и удобствам и предлагая иной стиль монастырской жизни и монастырского искусства — цистерцианский стиль. Это был возврат к прошлому. Цистерцианская идея была реакционной, ретроградной. Она сводилась к сопротивлению соблазнам прогресса, что требовало в первую очередь искать прибежища в самой глубокой древности. Возврат к принципам бенедиктинского монашества предполагал разрыв между общиной и современным ей миром, еще большую ее изоляцию, уход в пустыню. Это обеспечило ордену успех. В XII веке богатство общества возрастало. В то же время, в нем господствовали моральные представления, согласно которым человек мог получить спасение благодаря жертвам, на которые шли другие, как бы замещавшие его, люди. Общество по-прежнему нуждалось в монахах, но монахах более бедных, так как оно чувствовало себя запятнанным своими богатствами. В цистерцианцах его восхищало то, что они не давали увлечь себя суетным ритмам быстротечного существования, а вернулись к размеренной жизни, протекавшей в смене дней и времен года, к простой пище, скромной одежде и строгой литургии; то, что нужда и самоограничение этой горстки избранных искупали ненасытность окружавших их грешников и испрашивали им прощение.