От Троице-Сергиевой лавры, где с тылу в монастырских постройках городская больница разместилась, начинается улица Кирова, которая по прямой выходит на окраину Загорска к оврагу. Овраг зарос орешником, по дну ручеек течет. Перед этим оврагом остановились окраинные дома города — это-то и была раньше Иванова деревня. Здесь в одном из крепких бревенчатых домов сейчас и живет безрукий Иван. А за оврагом через поле в последние годы поселок московских садоводов возник. Раньше дощатые хибарки лепили, а теперь дачные виллы строят.
Один из самых популярных строителей — плотник Алексеич, Василий Алексеевич Овсянников. Старик уже, под семьдесят ему. Годы ссутулили его, но в силе еще. Лицо спокойное, с благородством, полное. Оттого и морщины незаметны, и годов на десяток меньше дают. На тот десяток, когда он с производства на пенсию вышел и когда садовое строительство началось. Добрая треть поселка им выстроена. Он здесь уважаемый и почетный человек. Сам Алексеич в каменных делах понимает, но не настолько, чтобы здесь высокое качество давать. Потому он всегда Ивана «на фундамент» приглашает. Но не ждет, пока тот фундамент сложит, а помогает ему. Знает, как тому нелегко землю копать да цементный раствор мешать. На пару сподручней и быстрее, а уж кладка — Иваново искусство. Так их и знают — Алексеич и Иван. Некоторые хозяева их работы годами ждут. Хоть и берут чуток дороже других, но зато делают добросовестно, на век. Такие теперь — редкость. А мастер уважать себя обязан...
Стоит конец сентября. Ветер прохладный, но солнечно. В саду шуршат палые листья. Алексеич с Иваном работают у некоего Сдобнова, проведшего несколько лет за границей. Сад-то он в свое время посадил, а дом построить не успел. Два года он умолял мастеров поставить ему дачу, цену высокую назначал, ан нет. У тех очередь, люди они честные. Ну вот за месяц до зимы приступили, фундамент нужно сложить, чтобы с первой весенней проталиной за дом взяться.
Иван азартен в работе. Шлеп, шлеп мастерком раствор. Левой ногой кирпич вдвигает, притоптывает. Циркач, да и все. Потный, рыжая щетина на лице с влагой, блестит на солнце, как рыбья чешуя. Редкий чуб прилип к высокому белому лбу с двумя глубокими морщинами. Темп задает Иван, ни о чем не думает — кирпич, раствор, раствор, кирпич, придвинет, притопнет. На Алексеича покрикивает: «Что ты, твою мать, раствор плохо размешал?! Следом: «Кирпич где, твою мать?! Что ты шевелишься, как корова на дороге?!» С полной отдачей работает, зло. Знает, что остановись — все тело заломит, единственную руку и ту с болью поднимешь. К вечеру всегда извиняется: «Ты уж прости, Василий Алексеич, что гнал тебя. Ты же знаешь, что мне остановиться нельзя, немощным делаюсь». — «Да ить я привык», — добродушно похихикает Алексеич.
Теперь же Алексеич кепочку на доски швырнул, сверкает его гладкая лысина на солнце в обрамлении седого венца. Таскает ведра с песком, цементом, заливает водой и, пыхтя, мешает, мешает лопатой до потемнения в глазах. А потом ведрами Ивану подносит, отчего руки в веревки вытягиваются — в каждом-то ведре больше пуда. Да еще успевает кирпичей натаскать, потому что Иван их употребляет, как белка орехи щелкает.
О, это очень нелегкий труд — сложить простой фундамент! Тут к мастерству и упорству нужны упрямство и полное напряжение сил, чтобы на едином дыхании делать! Это и есть трудолюбие! А без этого все так себе получается, авоськиной серединкой. И потому не любили Алексеич с Иваном отвлекаться — с зари до обеда, а то и до вечера не евши. Тут уж дело командует — где концом обернется. Часто Иван оставался у Алексеича и на строительстве подсобить. Главное, легко им было друг с другом. И хотя разница между ними больше чем в двадцать лет, а получалось — самые что ни на есть душевные товарищи.
III
Сквозь неухоженные заросли сирени, что от калитки вдоль дорожки разрослись, незнакомый мужик продрался. Росту огромного, морда лошадиная, невыразительная и медно-красная.
— Здравия желаем, — гаркнул и осклабился. Что-то страшное, разбойничье было в его тупой физиономии.
— Здравствуйте, — ответил Алексеич настороженно и распрямился над ящиком, где раствор мешал.
Иван мельком глянул и продолжал работать. Подумал на громилу в телогрейке: беглый заключенный. Но без страху — злой был в последнее время, охоч до конфликта.
— Эх ты, как пляшет! — изумленно оценил громила. — Хочь и безрукий! Слышь, ты?!
— Ну чего тебе? — грубо огрызнулся Иван и сплюнул, бросая мастерок в ведро с раствором.
Алексеич половчее лопату взял.
— Да что вы, мужики, озлились? — с детской искренностью удивился пришедший, отчего лицо его потеряло уверенность и стало балбесовским, непонятливым. — Я же к вам с предложением.
— Катись, дядя... с предложениями, — не спускал с себя сердитости Иван.
— Да брось, безрукий, — беззлобно попросил тот. — На, закури! — И протянул пачку «Примы». — Мы володимирские, по суседству работаем. Ямы выкопали, а фундамент поднять не по нашей линии. Мы плотники. Вот робяты и послали к вам.
«Володимирский» сложил кирпичики и со слоновьей неуклюжестью присел. Иван на перевернутое ведро опустился. Тело ломило — работы уже не будет. Дымили «Примой». Злоба у Ивана прошла, интерес появился: «володимирские» здесь на участках — с чего бы? Алексеич в отдалении оставался.
— Откуда, значит, говоришь?
— Из Володимира.
— Чай, не близко?
— Да уже чего там!
— Значит, пришел нанимать?
— Точно. Сами, робята, не можем. Плотники мы все трое.
— А что в своем Володимире, — Иван передразнивал мужика, — не работаете?
— Как же, работаем. При больнице.
— Кем же?
— Я повар.
— Брось шутить, дядя!
Тот смутился: глупо заморгал от недоумения глазками.
— А чего? Какая сложность там готовить? Накидал чего положено — и пусть варится. Я для обчего стола. А для дилетиков у нас поварихой женщина.
— Для кого?
— Ну, эти самые, которым не все жрать можно.
— Понятно. Значит, в отпуске?
— Да нет. На бюллютню мы. Здесь-то у Зукмановичей работаем, а хозяйкин брат у нас — главный врач. Ему это ничего не стоит. Мы-то дом за неделю поставим, но без фундамента нельзя.
— Василий Алексеевич, ты только послушай, что этот из Володимира говорит!.. Вот бы нам с тобой так устроиться — и заработок, и зарплату еще платят! — поюродствовал Иван. — Ну а ежели узнают? Судить ведь будут!
— Дак это не нас, — осклабился «володимирский» наниматель. — Это Зукманович пущай боится. Нам сказано: езжайте. Дело выгодное. Ну, робята, подсобите? Хорошо заплатим — полсотни лишку дадим. Нам бы скорее кончить.
— Ну как, Василий Алексеевич?
— Дак ить нам тоже кончать работу надо, а теперича каждый день дорог.
— Вот, дядя, слышал? И точка. И валяй отсюда.
Тот тяжело сидел, озлоблялся, туго искал аргумент, чтобы склонить их к работе. Иван встал. «Володимирский» сказал:
— Мы же вам полсотни накидываем. Потом — поможем вам. В два дня управимся. Соглашайтесь, робята!
— Ну сказано же тебе — не будем!
— Ох и странный же ты мужчина, безрукий. С тобой не договоришься по человечности, — раздосадованно сказал пришлый, неуклюже поднимаясь.
— По какой еще человечности?! — взвился Иван. — Да мне противно с вами дело иметь. Ты вот, вижу, повар дерьмовый, плотник тоже дерьмовый. За рублишком сюда приехал. Сытости тебе мало — греби, губерния. Сам продаешься и меня купить хочешь. А я не продаюсь. Совесть у меня осталась, понял? Другим помог бы, и он бы помог, а вам — выкуси! «На бюллютню сидим»... — передразнил Иван. — Валяй отсюда, дядя!
Тот угрожающе помрачнел:
— Ну, ты, не очень расходись, безрукий, а то ребра поломаю!
— Мне-то?! — подскочил к нему вплотную Иван.
— Ну ты, иди! — строго сказал Алексеич и замахнулся лопатой.