У разведчиц были отменные документы, по которым они без особого труда легализовались. Люда устроилась на работу в ортскомендатуру писарем, быстро завела знакомства с немецкими офицерами.　

Два раза в неделю, не считая экстренных случаев, отодвигала Клава суковатый чурбан у кладки дров, подключала питание к рации в привычно отстукивала: точка — тире… тире — точка. В Центре эти точки-тире превращались в цифры. Узенькие полоски бумаги донесения ложились на стол дежурного офицера штаба фронта.　

А группу «ВРК» разведотделу Северо-Западного фронта восстановить не удалось. Прибывший на смену Запутряеву радист Геннадий Лукин, порядочно проплутав по вине летчика по лесам и болотам, добрался наконец до Кивернева. Встретились с Озорной ночью. Недобрым словом поминая в разговоре авиатора, решили, что к месту неудачной выброски, где радисту пришлось спрятать рацию, мешок с питанием для нее и деньги, Лукин пойдет с проводником — двоюродным братом Федоровой — шестнадцатилетним Мишей Васильевым.　

Утром Надя рассказала брату о задании, попросила:　

— Пойдете завтра. Только, пожалуйста, не проболтайся сегодня случайно об этом кому-нибудь из своих приятелей.　

— Ты думаешь, я не догадывался, — ответил Миша, — кого вы с Нюрой в подвале прятали. Однажды тайный жилец наш полез ночью на чердак и проволоку за собой потянул. Я за ним, да поскользнулся. Он меня заметил. Палец к губам приложил — молчи, дескать, а сам стучит на чем-то. Ясно — радирует. Я же молчал, даже тебе не сказал.　

— Умница. Вернетесь, он и тебя научит работать с рацией. Будешь заменять его.　

— Вот здорово! — обрадовался Миша, — а то по мелочам вредить фашистам для моих лет уже несолидно. Пора стоящим делом заняться.　

— Желание похвальное. Только запомни, солидный Мишенька, — улыбнулась Надя, — в борьбе с врагами нет мелочей, особенно здесь у нас, где они считают себя хозяевами.　

Не сбылось задуманное. Лукин с Мишей нарвались на засаду вблизи того места, где приземлился Геннадий. Их отвезли в поселок Карамышево. По дороге Лукин успел шепнуть Мише:　

— Говори, что я тебя заставил идти со мной. Кто я, не знаешь. Крепко стой на своем — спасешь сестер.　

Юноша выдержал испытание. Каждый допрос сопровождался избиениями. Миша не выдал явку. В псковской тюрьме, куда вскоре их доставили, Лукина поместили в одиночку, а Васильева — в общую камеру, где он заболел дизентерией. Последовал приказ начальника тюрьмы:　

— Вывезти за город и выбросить на свалку, для такого пули жалко. Подохнет и так.　

Но Михаил выжил, хотя остались кости да кожа. И еще — страстное желание отомстить фашистам за себя и за Лукина. Его, как стало известно после войны, гитлеровцы расстреляли. Сестры Федоровы несколько раз пытались найти связника с Центром. Когда не получилось, они ушли в партизанский отряд, появившийся вблизи Кивернева. На партизанских тропах и затерялся их след.　

На смену выбывшим из строя разведгруппам за линию фронта уходили новые, подготовленные и оснащенные с учетом успехов и промахов своих предшественников. В лютую стужу, под осенним дождем, ночами из заброшенных сараев, с островков гиблых болот, из лесных чащоб, нередко под пулями и осколками мин и снарядов в эфир летели позывные: «Я — Борец! Я — Борец!», «Передает Гонтарь! Передает Гонтарь!», «Я — Аист! Я — Аист!», «Я — профессор Горностаев! Я — профессор Горностаев!» И еще десятки других кодовых имен и названий.　

Незримый радиомост был перекинут к разведчикам, действовавшим в 1943 году в тылах фашистских войск группы армий «Север» на территории Новосокольников до Резекне, от Россон до Новоржева, от Себежа до Пушкинских Гор.　

Кто укрывался под фамилией Горностаев? Почему профессор? Ответить на эти вопросы помогает «Любовь Яровая» — пьеса Константина Тренева. Есть в ней интересный персонаж — профессор Горностаев. Он-то не только стал позывными радиста, но и «порекомендовал» его в… разведчики.　

А дело было так. В 1942 году в Ярославле учащиеся ремесленного училища занимались в драматическом кружке. Руководил им артист театра имени Волкова Чернышов. Драмкружковцы выступали в госпиталях перед ранеными воинами Красной Армии, выезжали с постановками в колхозы. На приеме спектакля «Любовь Яровая» кроме членов комиссии присутствовали представители общественности и несколько военных. Спектакль был принят с оценкой «хорошо». Наибольший успех выпал на долю шестнадцатилетнего ремесленника Сережи Курзина, игравшего роль профессора Горностаева. После спектакля руководитель кружка сказал, чтобы Курзин зашел в гримировочную, где его ожидает военный. Сережу встретил командир с двумя шпалами на петлицах, расспросил про родителей и комсомольскую работу в училище, а потом неожиданно предложил:　

— А что скажет «профессор Горностаев», если мы его возьмем к себе?　

— На фронт! — радостно воскликнул Курзин.　

— Не совсем. Подготовим и пошлем за линию фронта в тыл врага…　

Прошло полгода. И вот молоденький боец-радист Курзин вызван на беседу к своему будущему начальнику — Александру Назарову — командиру особого партизанского отряда калининских чекистов. Невысокого роста, худощавый, спокойный Назаров не производил впечатления бесстрашного командира партизан, уже дважды побывавшего в тылу врага, о чем наслышан Курзин, но Сергею он понравился. Он чем-то напомнил ему первого заводского наставника Павла Михайловича Кольчугина, открывшего Сережке Курзину многие секреты производства.　

— Так, значит, пошел на завод, где отец работает, — говорил неторопливо Назаров. — Это хорошо. Мне тоже пришлось по стопам отца идти. Шахтер он у меня. А в ремесленном чему обучался? Какую специальность приобрел?　

— Слесаря, — бойко ответил Курзин, — имею пятый разряд. Могу читать чертежи. Мы станки восстанавливали для цеха по производству мин, — сообщил он точно по секрету.　

— Слесарь — это хорошо, — повторил Назаров. — Мне докладывали, что ты жаден до работы. И это хорошо. Рация, на которой ты теперь будешь работать, превосходно обеспечивает дальнюю связь, но требует умелых рук. А в лесу у нас радиомастерской не будет. Ну а с минами мы с тобой встретимся не раз. И с вражескими и со своими.　

— Смерти я не боюсь! — горячо воскликнул Курзин.　

— А я боюсь, — улыбнулся Назаров. — Это ты, Сережа, зря не боишься. Бояться надо. А коль придется погибать так только с пользой. «Умирай хорошо!» — говорил Фурманов.　

— Это тот, который «Чапаева» написал?　

— Он. Ну, иди, готовься к вылету. Работать будешь непосредственно со мной.　

Отряд Назарова (в тылу врага его именовали бригадой имени Дениса Давыдова) был небольшим, но сильным по составу. Возраст доброй половины его бойцов не превышал 18–19 лет. Это были ребята, о которых Сергей Наровчатов сказал:　

Ребята из поселка Кувшиново Виктор Терещатов, Павел Поповцев, Николай Ершов, Виктор Соколов, Николай Орлов, Виктор Колокольчиков до прихода в бригаду уже не раз побывали в «свинцовых метелях». Их небольшой отряд в первую военную зиму рейдировал на лыжах в верховьях Великой, совершил несколько удачных диверсий. Сам комбриг Литвиненко приезжал тогда в деревню, где базировались лыжники, и похвалил их:　

— Гарные хлопцы! Дюже гарные!　

Партизаны знали: в его устах эти слова — высшая оценка смелости.　

Отважно воевали и влившиеся в бригаду юноши из Вышнего Волочка — Игорь Венчагов, Альберт Храмов, Василий Верещагин, Аркадий Черноморцев, Василий Беляков, Вениамин Чуркин, Виктор Болтунов. Не уступала им ни в чем и комсомолка Тася Васильева. Она была и разведчиком, и подрывником.