Весной 1942 года начальник тылового района группы армий «Север» генерал Рокк отдал приказ подразделениям «Пропаганда компании» (своего рода роты пропаганды) поднять шум вокруг декларации Гитлера о земле. Она объявляла замену общинного землепользования индивидуальным. В многочисленных листовках, в плакатах-воззваниях, в газетах оккупационных властей этот акт расценивался как благодеяние фюрера русским крестьянам. В Пскове, Порхове, Новоржеве, Опочке в церквах священники (в большинстве своем из белогвардейского отребья, заранее подготовленные в Риге) отслужили благодарственные молебны во здравие Гитлера.　

Оглашение декларации о земле в Острове было приурочено к религиозному празднику фонда. После богослужения в храме на площади согнанным жителям был зачитан гитлеровский манифест. На следующий день в фашистских газетенках «Островский вестник» и «За родину» появились отчеты под хлесткими заголовками «В возрождающемся Острове». Некто Петрович, захлебываясь от собачьей преданности к оккупантам, перестарался. Он писал: «…за рядами германских войск толпа островичан и соседних с городом крестьян…» Ничего не скажешь — хорош манифест, коль рядами войск пришлось отгородить благодетелей от «счастливых» обладателей земельных наделов.　

Волостные старшины и старосты деревень, выполняя волю оккупантов, принуждали крестьян начать весенне-полевые работы. Тем, кто согласится работать, гитлеровцы обещали помочь машинами и сельскохозяйственным инвентарем. С этой целью в здании бывшей машинно-тракторной станции была организована ремонтная мастерская. Пришел наниматься туда и Иван Панфилов.　

— Что умеешь делать? — спросил начальник мастерской пожилой немец из фольксдойч.　

— Слесарь я, могу быть и сварщиком.　

— Ты комсомол, — кольнул его недобрым взглядом немец.　

— Все мы раньше кем-то были, — ответил спокойно Иван.　

— Будешь слесарем. Старайся. За хорошую работу получишь паек.　

— Благодарствую. Пуду стараться, — пообещал Панфилов.　

И он старался. В конце каждой недели сообщал Назаровой через Серебренникова, сколько тракторов, отремонтированных с его помощью, но дойдут до места назначения. Знал технику Панфилов преотлично и умел оставить незамеченной такую неисправность, которая через некоторое время выводила машину из строя. Пайка Панфилов не получил и летом был уволен, как значилось в приказе, «за плохое знание методов ремонта».　

В дни подготовки гитлеровцами второго штурма Ленинграда Остров был забит полевыми войсками. Действовать подпольщикам теперь приходилось в особо трудных условиях. Кроме охранной дивизии и тайной полевой полиции в городе обосновались контрразведывательная группа абвера и эмиссары зондерштаба Р' («особый штаб Россия»). В их задачу входило выявлять подпольные антифашистские группы, советских разведчиков. Действовали они под маской сотрудников различных хозяйственных и культурных учреждений, пытались создать своего рода «пятую колонну» среди населения оккупированной территории.　

Тыловой базой войск, сосредоточенных в Острове, стал на это время город Опочка. Туда прибыли дополнительные подразделения охранной дивизии и эмиссары зондерштаба Р. Представительство его находилось в Пскове.　

Генерал Рокк приказал коменданту Острова Карлу Вассу: «…в городе должны быть идеальный порядок и спокойствие». Но спокойствия не было. Листовки, наклеенные поверх распоряжений гитлеровских властей, частые перебои в подаче электроэнергии в воинские части (дело рук Серебренникова и Судакова), порча средств связи (удалось даже вырезать кабель, подведенный к штабу охранной дивизии) убедительно свидетельствовали: есть сила, противодействующая оккупантам.　

В городе между тем каждый день по вечерам в офицерском казино и ресторане играла музыка. Офицеры, ждавшие со дня на день отправки своих частей к Ленинграду, желали веселиться. Сотрудники ортскомендатуры, организуя им развлечения, с ног сбивались в поисках дам для танцев. Однажды Серебренников, вызванный для исправления повреждения световой проводки в ресторане, увидел, как веселятся господа офицеры. Рассказывая об этом, он с отвращением говорил Филипповой:　

— Повидал заморских красавиц со свастикой на гимнастерках и платьях. Видел, как они демонстрировали свои бедра. Ну черт с ними, они — немки. Но и наших было несколько штук. Намазанные и под хмельком. Как можно так, Мила?　

— И хуже бывает, Олежка. Ты ведь много книг прочитал. Мне Анастасия Ивановна говорила об этом на твоем дне рождения. Значит, должен знать, что в трудные времена всегда находились люди, пасовавшие перед тяжелыми испытаниями. Вот и в нашем городе нашлось несколько девиц, не устоявших перед соблазном.　

— Знать-то знаю, Мила, да никак не вяжется их прошлое с настоящим. Была там одна интересная девушка, держалась достойно, но танцевала охотно.　

— Не знаешь, кто она?　

— Говорил мой напарник — будто фольксдойч, не то Маргер, не то Байгер.　

— А, Байгер, улыбнулась Филлипова.　

— Точно. А ты чего улыбаешься?　

— Просто так. Подумала: не влюбился ли наш гордый Олег в фольксдойч Байгер.　

— Да ну тебя, — смутился Серебренников…　

Разведчицы Круглова и Бойкова попали в Остров без большого труда. У Зины на руках была справка о болезни и документ канцелярии воинской части о том, что она работала в Россонах и ей разрешен проезд к родным в Остров в связи с болезнью. У Кругловой оставалась старая легенда. Брат Бойковой служил охранником в тюрьме. По настоянию отца он помог девушкам прописаться.　

Получив паспорта, разведчицы устроились на работу: Бойкова — уборщицей в воинскую часть, Круглова — в бюро по найму рабочей силы. Зоя на другой день своего появления на службе охотно приняла приглашение на танцы от сотрудника ортскомендатуры. Под вечер следующего дня ее видели на улице в компании гитлеровских офицеров, шумно вывалившихся из казино. Она заразительно смеялась, сидя в автомобиле рядом с майором, приехавшим в Остров из штаба фронта! Даже переводчик военно-полевой комендатуры, рьяно исполнявший свои холуйские обязанности, не выдержал и завистливо бросил:　

— Ну и дока.　

По роду службы Круглова вместе с начальником биржи труда (так в городе называли бюро, где работала Зоя) выезжала в окрестные деревни. Там она собирала дополнительную разведывательную информацию. Но передать ее в Центр было исключительно трудно. Дом Бойковых стоял на низком месте. Приходилось выбрасывать антенну на крышу и поднимать на шест. Ночной эфир был наполнен радиосигналами. Времени на установление связи оставалось в обрез — патрули гитлеровцев пронизывали город вдоль и поперек. И все же удалось передать в Центр четыре радиограммы, содержащие данные о местонахождении крупных складов боеприпасов, о наличии в Острове до 20 тысяч солдат, о подразделениях дивизии «Бранденбург»[16], о количестве самолетов на главном аэродроме, номера частей и фамилии их командиров, отправленных в первую очередь к Луге.　

Круглова, помня указание Злочевского, решила побыстрее встретиться с Филипповой. Мила в свою очередь, узнав от Серебренникова о появлении в Острове Байгер, жаждала этой встречи и… боялась ее. Однажды, за полночь, когда она, усталая, возвращалась с работы, ее окликнули из подъезда полуразрушенного дома:　

— Фрейлейн Филиппова.　

Мила машинально достала ночной пропуск. Потом, сообразив, что вряд ли патруль знает ее фамилию, опасливо подошла к подъезду. Там стояла Байгер. В тусклом свете луны лицо ее светилось, как тогда при первом знакомстве у вражеского аэродрома в перелеске. Байгер спросила:　

— Узнаешь?　

— Узнаю.　

— Верила, что найду тебя.　

— Да. Ты от наших? — бросила пробный камушек Мила.　

— От своих, — поправила Круглова. — А ты чего так поздно?　

— Раньше не отпускали. Комендант устроил проводы офицерам из дивизии «Бранденбург», — бросила второй камушек Мила.　

— А мне это ни к чему, — спокойно ответила Круглова.　

— А ты передай это нашим.