Во время очередного привала несколько пленных офицеров обратились к начальнику конвоя по поводу очень частых расстрелов пленных. Вот что ответил фашистский офицер: «Оставлять на дороге и в населенных пунктах пленных нельзя. Если вы хотите, чтобы их не расстреливали, тащите на себе. Везти отстающих и больных у нас нет транспорта. Отпускать на свободу не имеем права, завтра же он будет партизаном. Война есть война. Тысячи немецких военнопленных гибнут в суровой холодной Сибири. Им там много хуже, чем вам». Вот и весь разговор. И что толку? Все осталось по-старому. С каждым пройденным днем колонна пленных становится все меньше и меньше. Куда нас гонят? Где наш конечный пункт? Из пленных, конечно, никто не знает.
Все дальше и дальше шли вглубь Украины. Снегу почти уже нет нигде, грязь. Хотя и плохая дорога, но движение по ней сильное. Машины больше всего идут в одну сторону – на Запад. Каких только не было машин. Попадались и наши, советские. Их без труда можно было узнать не только по внешнему виду, но и по другим признакам. На бортах наших машин так и остались не закрашенными призывы к победе над врагом, написанные крупными белыми буквами. Машины шли колоннами и в одиночку. И вот однажды одинокая машина на полном ходу сбила двух конвоиров и даже не остановилась, хотя по ней открыли огонь из автоматов. Один конвоир ударом машины был убит насмерть, а другой получил тяжелую травму. Шофер этой машины наехал на них не по ошибке, а умышленно свернул в сторону, чтобы столкнуть их. Кто он, этот шофер, русский или немец, не имеет особого значения. Но факт остается фактом, что шофер этот сочувствует пленным. А для пленных это даже очень много значит.
Чуть было и мне не улыбнулось счастье вырваться на свободу. Но чуть-то вот и помешало. А дело было так. На ночевку нас загнали в какой-то огромный деревянный сарай на самом краю деревни. Рядом с сараем находилось озеро. Посередине сарая в сторону озера были большие двухстворчатые двери. Окон в сарае не было, а крыт он был камышами или соломой. В сарае за ночь создалась невыносимая духота. Ну, просто дышать стало нечем. На двор никого не выпускали. В сарае начали кричать и нажимать на двери. Двери не выдержали такого напора и раскрылись. Вместе с раскрытой дверью наружу вывалилось несколько десятков пленных. Конвойные, стоявшие на посту, открыли предупредительный огонь. На выстрелы сбежались остальные конвойные вместе с начальником конвоя. Пленных начали загонять в сарай. Некоторые попытались бежать, но ничего не вышло, только напрасно погибли. Около самих дверей тяжело ранило пленного старшего лейтенанта, и совсем случайно попал под пулю переводчик Борисенко. Немцы ранили его, конечно, нечаянно. Немцы потребовали оказать помощь, выйти из сарая тем, кто имел перевязочный материал. У меня еще было несколько бинтов, и я вышел. Обоих раненых начальник конвоя приказал быстро перевезти в дом, который находился недалеко от сарая. В доме раненых положили на пол, и я начал делать перевязки. Шинель я скинул сразу же. Перевязки я делал с помощью хозяев. Я даже не заметил, как ушли конвойные и увели пленных, которые помогали нести раненых. Один из раненых, ст. лейтенант был уже не жилец. Пуля пробила ему живот и требовалась срочная операция. После перевязки его перенесли в комнату и положили на кровать. Жить ему уже осталось немного. Переводчик Борисенко был ранен не особенно тяжело. У него пуля пробила бедро, даже нисколько не задета кость. Этот легко отделался. Я попросил хозяев меня спрятать, но они сказали, что раз немцы ушли, то теперь опасаться нечего. Они сюда больше не вернутся. Ну, а в случае опасности что-нибудь придумаем. Никогда не знаешь, что тебя ожидает впереди. Лучше бы мне было залезть не чердак и переждать там до тех пор, пока угонят колонну. Да и вообще, есть где было спрятаться. Поверил хозяевам и успокоился. Остаток ночи действительно прошел спокойно. Из окна дома мне было видно, как утром пленных выгнали на построение. Я чувствовал себя уже вне опасности. Еще несколько минут, и колонна уйдет. Я спасен… Но в эти самые минуты в дом входят два раненых румынских солдата. Откуда они взялись? Как с неба упали! У хозяев начали требовать курка-яйка и самогон. Но ничего не добившись у хозяев, взялись за меня. «Русь сольдат? Русь сольдат!». Хозяева начали защищать меня, но где там… А раненых начали избивать прикладами винтовок, а потом их вытащили на улицу. Меня же, подталкивая прикладами винтовок, загнали в уже тронувшуюся колонну. Будь же они прокляты! Ведь они даже никакого отношения не имели к колонне пленных. Какой был удачный случай! Все проворонил! Вторую такую удачу вряд ли можно уже ожидать. Вот и кончилась моя короткая свобода.
В колонне я разыскал батю и рассказал ему о том, что произошло со мной. А он в свою очередь рассказал, что на рассвете около полусотне пленных через проделанное отверстие в крыше сумели вылезти и убежать. Стрельбы не было слышно, наверно все спаслись. За ночь в сарае умерли 18 пленных, в основном это те, кто ел павшую конину. Много за эту ночь случилось происшествий. Для одних они закончились трагически, а для других свободой.
Лошадь, которая везла телегу с продуктами и вещами конвойных, пала. Пленным было дано разрешение, и они тут же всю ее изрезали на куски и поскладывали в мешки. Лошадь была чуть-чуть жива, когда ее дорезали, так что мясо это пропастиной назвать нельзя. Но в основном это делали казахи и узбеки. Правда, на этот раз и из русских кое-кто попользовался этим мясом.
Телегу с грузом немцы заставили везти пленных. Сразу впряглось человек пятнадцать и везли целый километр. Затем впряглась другая партия. В общем, через каждый километр партия пленных менялась. Пленные и так шли через силу, а тут еще приходилось везти телегу с грузом по грязной дороге.
Из всех пленных только капитан Черноусов отказался везти телегу. Конвойные начали угрожать оружием, но он не побоялся и этого. Колонна остановилась. Подошел начальник конвоя. Коверкая русские слова, спросил капитана, почему он отказывается везти телегу. «Я не животное, господин офицер, и в телегу впрягаться не буду. Такого удовольствия вы от меня не получите. Русский офицер и в плену сумеет постоять за себя. Так что пугать меня нечего», – сказал он. Немецкий офицер начал ругаться, выхватил пистолет и начал тыкать в лицо капитану, но тот спокойно отводил его руку. Однако офицер стрелять не стал, а приказал конвойному перед строем пленных расстрелять капитана. Смерть капитан принял как настоящий солдат. Заранее знал, что за неподчинение последует расстрел, но унижаться не стал. Много я смертей видел в плену, но так как умирал капитан Черноусов, встречалось не часто. Такой смертью умирают только мужественные люди.
Вообще, смерть пленных на дорогах стала обычным явлением. С ней уже как-то смирились. Жизнь человеческая ни во что не ставилась. Для конвойных расстрел пленных был, своего рода, развлечением.
Я долго держался, но сейчас тоже начал сдавать. Хотя и не отставал от колонны, но плелся уже в самом конце. Батя мой чувствовал себя еще ничего. Это он просто бодрился, не показывал виду. На самом же деле он тоже шел через силу. У многих пленных обувь развалилась до основания, так что подошвы приходилось привязывать проволокой. Многие пленные отрастили бороды и сейчас выглядели как старики, хотя на самом деле это были совсем молодые ребята. Проходя через крупные населенные пункты, нашу колонну частенько фотографировали немцы. Особенно в то время, когда жители бросали пленным продукты.
Когда шли по Днепропетровской области, началось что-то невероятное. Такого еще никогда не бывало. Почти на каждой ночевке отдавали жителям под надзор по 5-7 больных пленных, которые уже совсем не могли идти. В первую очередь преимуществом пользовались пленные украинской национальности. За больных пленных украинцев могли замолвить словечко местные власти во главе со старостой, могли дать взятку начальнику конвоя кто-нибудь из мнимых или даже настоящих родственников пленных. В общем, пленным украинцам было куда больше шансов вырваться на свободу, чем другим пленным. Если на ночевке стали отдавать жителям по нескольку человек, то дорогой с больными пленными поступали по-прежнему. Тех, кто не мог идти дальше, расстреливали. На ночевке более семи больных пленных редко отдавали жителям, а больных было много. Как же с остальными?
